Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 6 (страница 99)

— Отлично, я заплачу ему.

— А я тут же арестую вас, того и другого, — сказал дядя, — тебя — за совращение несовершеннолетнего, а его за то, что он занимается судебной практикой, не имея на это права.

Лукас снова перевел глаза на дядю; он смотрел, как они уставились друг на друга. Затем Лукас снова мигнул дважды.

— Хорошо, — сказал он. — Ну, тогда я вам уплачу за издержки. Назовите, ну, так чтобы не втридорога, и давайте покончим с этим.

— Издержки? — протянул дядя. — Да, конечно, издержки у меня были, это когда я сидел тут в прошлый вторник и пытался записать все те никак не связанные между собой подробности, которые я в конце концов из тебя выудил, так чтобы мистеру Хэмптону было хоть за что зацепиться, чтобы выпустить тебя из тюрьмы; и чем больше я старался, тем хуже у меня получалось, а чем хуже у меня получалось, тем больше я раздражался, а когда я наконец решил все начать снова, гляжу — моя авторучка торчит, как стрела, вонзившись концом в пол; бумага-то, разумеется, была казенная, а вот ручка — моя. И мне стоило два доллара вставить в нее новое перо. Значит, ты должен мне два доллара.

— Два доллара? — сказал Лукас. И опять мигнул дважды. А потом еще два раза. — Всего два доллара? — Теперь он мигнул только раз — и не то чтобы как-то особенно вздохнул, но просто глубоко выдохнул в полез большим и указательным пальцем в кошелек. — Вроде как маловато, по-моему, но оно ведь конечно, я земледелец, а вы законник; и знаете вы там свое дело или нет, не моей тележки дело, как поет этот заводной ящик, учить вас, как поступать. — И он вытащил из кошелька затрепанную долларовую кредитку, скомканную в комочек величиной с ссохшуюся оливку, отвернул кончик, посмотрел, затем развернул ее и положил на стол, а из кошелька вынул еще монету в полдоллара и тоже положил на стол, затем отсчитал прямо из кошелька на стол четыре десятицентовика и еще две монетки по пять центов и пересчитал все снова, двигая монеты указательным пальцем, шевеля губами под щетиной усов и все еще держа в другой руке открытый кошелек; потом подцепил со стола два десятицентовика и монету в пять центов и положил их в руку, которой держал кошелек, а из кошелька вынул двадцать пять центов и положил на стол, потом быстро окинул взглядом всю кучку монет, снова положил на стол два десятицентовика и пять центов, а пятьдесят центов сунул обратно в кошелек.

— Тут всего семьдесят пять центов, — сказал дядя.

— Не беспокойтесь, — сказал Лукас и, взяв со стола двадцатипятицентовик, положил его обратно в кошелек; а он, следя за Лукасом, увидел, что в кошельке этом по меньшей мере два отделения, а может быть, и еще больше, и второе отделение, такое глубокое, что рука чуть не до локтя уйдет, сейчас под пальцами Лукаса открылось, и Лукас некоторое время стоял и заглядывал в него, ну совсем так же, как заглядываешь в колодец и смотришь на свое отражение в воде; потом он вытащил из этого отделения завязанный узелком грязный матерчатый мешочек для табака, туго набитый, по-видимому, чем-то очень твердым, потому что, когда он бросил его на стол, мешочек звякнул с каким-то глухим стуком.

— Вот теперь как раз, — сказал он. — Здесь ровно пятьдесят центов по пенни. Я было собирался их в банк отнести, но вы можете меня от этого избавить. Угодно пересчитать?

— Конечно! — сказал дядя. — Но ведь ты платишь, значит, ты и считай.

— Ровно пятьдесят, — сказал Лукас.

— Придется потрудиться, — сказал дядя. И Лукас развязал мешочек, высыпал монеты на стол и стал считать вслух, подвигая их указательным пальцем одну за другой к маленькой кучке десяти- и пятицентовиков, и потом, защелкнув кошелек, засунул его во внутренний карман сюртука, а другой рукой подвинул всю кучку монет и скомканную кредитку через стол к дяде, пока они не уткнулись в бювар; затем он достал из бокового кармана пестрый носовой платок, вытер руки, сунул платок обратно и стоял, выпрямившись, неподатливый, невозмутимый, не глядя теперь уже ни на кого из них, в то время как непрестанный рев радио, захлебывающиеся гудки едва ползущих машин и весь разноголосый шум субботней толпы, собравшейся со всех концов округа, разносились в ясном солнечном дне.

— Ну, — сказал дядя. — Чего же ты еще дожидаешься?

— Расписки, — сказал Лукас.

Из сборника рассказов

«ХОД КОНЕМ»

РУКА, ПРОСТЕРТАЯ НА ВОДЫ

I

Двое мужчин шли по тропе там, где она вилась между берегом и густой стеной кипарисов, эвкалипта и колючих кустарников. Один, постарше, нес чисто выстиранный и чуть, ли не выглаженный джутовый мешок. Второму, судя по лицу, не было еще и двадцати. Как обычно бывает в середине июля, река заметно обмелела.

— В такой-то воде он уж наверняка рыбачит, — сказал молодой.

— Если ему пришла охота порыбачить, — отозвался тот, кто нес мешок. — Они с Джо только тогда ставят перемет, когда Лонни приходит охота порыбачить, а не тогда, когда рыба клюет.

— Они так и так должны быть у перемета, — сказал молодой. — Лонни ведь все равно, кто его рыбу с крючков снимет.

Вскоре тропа, поднялась к расчищенной площадке на мысу в излучине реки. Здесь стоял шалаш, сооруженный из заплесневелой парусины, разнокалиберных досок и выпрямленных молотком бидонов из-под масла. Над конической крышей торчала скособоченная печная труба, рядом притулилась скудная поленница, к которой был прислонен топор и связка тростниковых жердей. Потом они увидели на земле возле открытой двери несколько коротких шнурков, только что отрезанных от валявшегося тут же мотка, и ржавую консервную банку, до половины набитую массивными рыболовными крючками. Несколько крючков уже было прикреплено к шнуркам. Но нигде не было ни души.

— Раз ялика нет, значит, в лавку он не пошел, — сказал старший. Заметив, что парень направился дальше, он набрал в легкие воздуха, намереваясь крикнуть, как вдруг из кустов выскочил человек и, остановившись перед ним, заскулил настойчиво и нудно. Он был невысокого роста, с широченными плечами и огромными ручищами, взрослый, но с повадками ребенка, босой, в потрепанном комбинезоне, с пронзительным взглядом, какой бывает у глухонемых.

— Здорово, Джо, — сказал тот, кто нес мешок, нарочито громко, как люди обычно говорят с теми, кто не способен их понять. — Где Лонни? — Он помахал мешком. — Рыба есть?

Но глухонемой только смотрел на него, продолжая прерывисто скулить. Потом повернулся и побежал по тропинке вслед за скрывшимся из виду парнем, который как раз в эту минуту крикнул:

— Глянь-ка ты на этот перемет!

Старший пошел за ними. Младший, вытянув шею, нагнулся над водой возле дерева, с которого, туго натянувшись, уходила в воду тонкая бечевка. Глухонемой стоял у него за спиной, все еще скулил и переступал с ноги на ногу, но прежде чем старший успел подойти, повернулся и, минуя его, помчался обратно к шалашу. При таком мелководье в воду должны были погрузиться только шнурки с крючками, а отнюдь не бечевка, перекинутая через реку между двумя деревьями. И все же она от конца до конца ушла под воду, отклонившись вниз по течению, и старший даже издали увидел, как она дергается.

— Да она огромная, с человека будет! — воскликнул парень.

— Вон его ялик, — сказал старший. Теперь парень тоже его увидел — на противоположном берегу, ниже по течению, он застрял среди зарослей ивняка в излучине реки. — Плыви-ка на тот берег, возьми его, тогда и посмотрим, что там за рыбина поймалась.

Парень сбросил башмаки и комбинезон, снял рубашку, пошел сначала вброд, потом поплыл прямо к противоположному берегу, так чтобы течение отнесло его вниз к ялику, взял ялик и стал выгребать назад, пристально вглядываясь в то место, где тяжело провис перемет, у середины которого лениво колыхалась вода, взбаламученная каким-то подводным движением. Он подвел ялик к старшему, который как раз в эту минуту заметил, что глухонемой опять стоит позади него, прерывисто и натужно скуля и пытаясь забраться в ялик.

— Не лезь! — сказал старший, отталкивая его назад. — Не лезь, Джо!

— Скорей, — крикнул парень, когда прямо у него на глазах возле провисшей бечевки что-то медленно поднялось на поверхность, а потом снова ушло под воду. — Там что-то есть, черт побери! И впрямь громадное, с человека!

Старший спустился в ялик и, держась за бечевку, стал руками перетягивать его вдоль перемета.

Вдруг с берега позади них раздался какой-то вполне членораздельный звук. Это кричал глухонемой.

II

— Дознание? — спросил Стивенс.

— Лонни Гриннап. — Коронером был старый сельский врач. — Сегодня утром его нашли два парня. Он утонул на собственном перемете.

— Не может быть! — воскликнул Стивенс. — Дурень несчастный. Я приеду.

Как окружной прокурор, он не имел к этому делу ни малейшего отношения, даже если бы речь шла не о несчастном случае. Он и сам это знал. Он хотел увидеть лицо покойника по причине чисто сентиментального свойства. Нынешний округ Йокнапатофа был основан не одним пионером, а сразу тремя[93]. Все трое приехали верхом из Каролины через Камберлендский перевал, когда на месте Джефферсона был еще лагерь правительственного чиновника по делам племени чикасо, купили у индейцев землю, обзавелись семьями, разбогатели и сгинули, так что теперь, сто лет спустя, во всем округе, основанном с их участием, остался лишь один представитель всех трех фамилий.