Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 5 (страница 23)

Отыскивать след банды было нетрудно. Однажды — на зарубке примерно двадцатой — мы подъехали к сожженному дому, и зола еще дымилась, и в конюшне еще не пришел в сознание паренек чуть моложе Ринго и меня, и даже рубашка вся на нем иссечена — плеть, видно, была снабжена витою проволокой на конце, — а у женщины изо рта текла еще струйка крови, и голос звучал слабо, еле-еле, как отдаленный кузнечик на лугу, и она сказала нам, сколько их было и в какую сторону уехали, и закончила:

— Убейте их. Убейте.

Некраток был наш путь, но территорию он покрыл небольшую. На географической карте в учебнике она вся бы уместилась под серебряным долларом; мы не выезжали из-под долларового кружка с центром в Джефферсоне. И, сами того не зная, шли у них вплотную по пятам; однажды ночь застигла нас вдали от жилья или сарая, и, когда остановились, Ринго сказал, что пойдет поразведает окрестность — ведь еды у нас осталась только, мол, необглоданная кость ветчинная; но скорее всего Ринго попросту не хотелось собирать хворост для костра. Так что мы вдвоем с дядей Баком устилали ночлег сосновыми ветками — и услышали вдруг выстрел, а затем такой звук, точно кирпичная труба рухнула на гнилую драночную крышу, и топот лошадей скачущих — ускакавших, — а потом донесся голос Ринго. Он набрел-таки на дом и сперва подумал, что никто там не живет, но слишком темно, по его словам, было там, подозрительно тихо. И он влез на пристроенный к задней стене навес, увидел светлую щелку в ставне и хотел осторожно его приоткрыть, но ставень оторвался, грохнув, точно выстрел, — а за ставнем оказалась комната и свеча горит, вставлена в бутылку, и не то трое человек, не то тринадцать пялятся на Ринго; и один крикнул: «Это они!», другой выхватил пистолет, а третий кто-то хвать его за руку в момент выстрела, и тут навес обрушился под Ринго, и он, выкарабкиваясь с криком из-под сломанных досок, услыхал, как они скачут прочь.

— Так что по тебе стрелять не стали, — сказал дядя Бак.

— Он бы по мне, если бы прицел чья-то рука не сбила, — сказал Ринго.

— Так или этак, а не стали, — сказал дядя Бак. Но не велел ехать тотчас в погоню. — Они от нас не оторвутся, — сказал он. — Они тоже не железные. И притом они боятся, а мы нет.

Так что дождались рассвета и тронулись вдогон по следам копыт. Еще две зарубки прибавилось вечерних, и на третий вечер Ринго сделал последнюю зарубку, хоть мы того еще не знали. Мы сидели у какого-то хлопкового сарая, где собрались заночевать, и ели поросенка, которого поймал Ринго. И тут услышали копыта лошади. Всадник закричал нам издали: «Эгей! Привет!» — и подъехал на ладной, с коротким туловом, гнедой кобыле. На нем щегольские сапожки, крахмальная рубашка без воротничка, пальтецо потрепанное, но тоже щеголевато шитое, и широкополая шляпа надвинута низко — только глаза блестят из-под нее да нос виднеется из черной бороды.

— Здорово, друзья, — говорит.

— Здорово, — отвечает дядя Бак. Он объедал ребрышко и теперь, переняв это ребрышко левой рукой, правую сунул неглубоко под куртку; там за пояс впущен пистолет, который у него на кожаном нашейном ремешке, как часики у дамы. Но подъехавший не следил за его рукой; только скользнул по каждому из нас глазами, сидя на своей лошади и обе руки положив на переднюю луку седла.

— Не возражаете, я слезу обогреюсь? — сказал он.

— Не возражаем, — сказал дядя Бак.

Тот спешился. Но лошадь не привязал. Присел напротив нас, держа ее в поводу.

— Ринго, дай гостю мяса, — сказал дядя Бак.

Но тот не взял протянутого; сказал, что поел уже. Он сидел неподвижно на бревне, составив вместе ножки в сапожках, слегка оттопырив локти и уперев руки в колени; а руки эти маленькие, как у женщины, и вплоть до ногтей поросли шерстью, негустыми черными волосками. И смотрит не на нас, а неясно куда.

— Я из Мемфиса еду, — произнес он. — Не скажете, до Алабамы далеко отсюда?

Дядя Бак сказал ему, тоже сидя неподвижно, с поросячьим ребрышком в левой руке, а правую держа по-прежнему под курткой:

— А вы в Алабаму путь держите?

— Да, — ответил тот дяде Баку. — Человека одного разыскиваю. (Теперь я поймал на себе его взгляд из-под шляпы.) По фамилии Грамби. Вы, здешние, о нем тоже, возможно, слыхали.

— Да, — сказал дядя Бак. — Слыхали.

— То-то, — сказал чужак. Усмехнулся; в иссиня-черной бороде мелькнули зубы, белые, как рис. — Тогда мне можно не таиться с моим делом. — Он перевел глаза на дядю Бака. — Я живу в Теннесси. Грамби со своей бандой убил у меня негра и угнал лошадей. Я еду за моими лошадьми. А заодно не прочь буду и Грамби прихлопнуть.

— Ясно, понятно, — сказал дядя Бак. — И думаете найти его в Алабаме?

— Да. Я дознался, что он теперь едет туда. Вчера я чуть его не взял; одного из банды поймал, но прочие ушли. Ночью они мимо вас прошли, если вы тут со вчера. Вы их по топоту должны были услышать — они шли от меня галопом. Я у пойманного выпытал их следующее место сбора.

— Опять Алабама? — сказал Ринго. — То есть обратно в Алабаму подались, по-вашему?

— Так точно, — сказал чужак, переводя взгляд на Ринго. — А что, малец, Грамби и твоего украл подсвинка?

— Подсвинка? — произнес Ринго. — Подсвинка?

— Подкинь хвороста в огонь, — велел ему дядя Бак. — Побереги дыхание, а то нечем будет храпеть ночью.

Ринго замолчал, но остался сидеть; глаза его, в упор направленные на чужака, мерцали красноватым отблеском костра.

— Значит, тоже гоняетесь, друзья, за тем или другим человечком? — сказал тот.

— За тем и другим, — сказал Ринго. — Эб Сноупс, наверно, тоже сойдет за человека.

Так вылетело у него слово, которое не воробей. Мы сидим, и чужак сидит напротив, по ту сторону костра, держа поводья в неподвижной маленькой руке и скользя по нам своим взглядом из-под шляпы.

— Эб Сноупс, — говорит чужак. — Не помню такого в числе моих знакомцев. Но Грамби я знаю. И вы за Грамби тоже, значит, устремляетесь. — Смотрит на нас, на всех троих. — Грамби тоже ваша цель. А не опасная ли это будет цель?

— Не слишком, — отвечает дядя Бак. — Мы пускай не алабамский адрес, но тоже кой-чего дознались насчет Грамби. Дознались, что Грамби отчего-то или от кого-то захворал желудком — отрыгаться ему стало убивание женщин и детей. — Он и чужак глядят друг на друга. — Может, не сезон сейчас охоты на женщин и детей. А может, общественное мнение того не одобряет — Грамби же теперь, — скажем так, фигура общественная. Здешний люд притерпелся к тому, что наших мужчин убивают, и даже выстрелами сзади. Но даже янки так и не научили нас терпеть убийство женщин и детей. И, видно, кто-нибудь напомнил про это Грамби. Верно говорю?

Глядят друг на друга в упор.

— Но ты-то, старик, ведь не женщина и не ребенок, — проговорил чужак. Встал легким движением, повернулся к лошади, огонь костра блеснул в его глазах.

— Пора ехать, — сказал, расправляя поводья. Поднялся в седло, положил свои черноволосатые ручки на переднюю луку; глядит сверху на нас — на меня и Ринго.

— Значит, хотите поймать Эба Сноупса, — говорит. — Им одним и ограничьтесь, вот вам мой совет.

И повернул кобылу. Я подумал: «Любопытно, знает он, что у нее правая задняя подкова слетела?» — и тут Ринго крикнул: «Берегись!» — и, по-моему, сперва метнулась вскачь пришпоренная лошадь, а уж потом сверкнул выстрелом пистолет чужака; и лошадь скачет прочь, а дядя Бак лежит на земле, ругается, орет и свой пистолет из брюк тащит, и мы все трое, толкаясь, тащим этот пистолет, он зацепился мушкой за подтяжки, а мы толкаемся и тащим, а дядя Бак бранится, задыхаясь, и топот скачущих копыт глохнет вдалеке.

Пуля прошла у локтя, через мякоть левой, ревматической руки, потому дядя Бак и ругался так, говоря, что ревматизма самого уж по себе довольно и пули самой по себе достаточно, а уж оба удовольствия сразу — это для любого чересчур. А Ринго сказал в утешение, что спасибо еще пуля не угодила в здоровую руку, тогда б и ложку поднести ко рту было нечем, — и дядя Бак лежа нашарил позади себя чурку, и хорошо, что Ринго увернулся. Мы разрезали рукав, остановили кровь, и дядя Бак велел мне отрезать от подола его рубашки длинную полоску, мы намочили ее в соленом кипятке, Ринго подал дяде Баку его ореховую палку, и, упершись ею, сидя и вовсю ругаясь, дядя Бак держал левую руку правой, пока мы по его приказу протаскивали эту полосу ткани туда и назад через сквозную пулевую дырку. Ух и ругался дядя Бак, а вид у него был немножко как у бабушки, как у всех старых людей, когда им больно, — глазами яростно мигает, бородой трясет, а пятки и палку упер, воткнул в землю — и точно палка так сдружилась с ним за долгие года, что и ей, вздрагивающей, тоже больно от протаскивания и от соли.

Я подумал было, что тот черный и есть Грамби (как раньше подумал на Сноупса). Но дядя Бак сказал, что нет, чернобородый не Грамби. Было уже утро; спали мы недолго, потому что дядя Бак спать не ложился; но мы еще не знали, что это рука не дает ему, — он нам запретил и заикаться про то, чтоб отвезти его домой. Мы опять заикнулись, позавтракав, но он и слушать не захотел: сел уже на мула, рука подвешена, подвязана к груди, и между рукой и грудью заткнут пистолет, чтоб без задержки выхватить. И говорит, жестко мигая глазами, усиленно думая:

— Погодите. Погодите-ка. Я тут одну вещь не додумал еще. Он вчера обмолвился насчет этой какой-то вещи. Которую сегодня обнаружим.