Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 29)

— Вот еще один в заголовок захотел попасть, — сказал лифтер.

— Да что вы говорите, — отозвался репортер. — Слушайте, закройте-ка дверь; мне кажется, тут сквозняк.

В качающееся дверное отражение он на сей раз вбежал, неся на длинных разболтанных ногах длинное разболтанное тело, с полудня не получавшее пищи совсем и не слишком много получавшее ее раньше, но ставшее тем подвижнее, тем невесомее. Шуман открыл перед ним дверцу такси.

— Полицейский участок на Бейю-стрит, — сказал репортер водителю. — И пошустрее бы.

— Можно было бы и пешком, — сказал Шуман.

— С какой стати? У меня пятьдесят долларов, — сказал репортер.

Им надо было пересечь центр города; они ехали длинной узкой улицей, стремительно минуя квартал за кварталом и замедляясь только на перекрестках, где с правой стороны шум Гранльё-стрит, сдерживаемый берегами каньонов, взбухал и опадал краткими, повторяющимися, неразборчивыми бушеваниями, как будто машина двигалась вдоль периферии громадного, призрачного, лишенного обода колеса со светозвуковыми спицами.

— Да, — сказал репортер. — Похоже, Джиггса упрятали в единственный тихий уголок Нью-Валуа, где только и можно проспаться человеку. Наверно, он уж трезвый теперь.

Он и правда был трезвый; полицейский привел его к столу, где ждали репортер и Шуман. Глаз у Джиггса был закрыт, губа распухла, но кровь смыли всюду, кроме рубашки, где она запеклась.

— Доволен? — спросил Шуман.

— Ага, — сказал Джиггс. — Сигарету бы мне, очень прошу.

Репортер дал ему сигарету и держал спичку, пока Джиггс пытался свести ходивший ходуном кончик сигареты с язычком огня; наконец репортер схватил Джиггсову руку и, прекратив дрожь, совместил табак с пламенем.

— Мы купим сырой бифштекс и положим тебе на глаз, — сказал репортер.

— Лучше бы жареный и внутрь, — сказал полицейский за столом.

— Кстати, как насчет? — спросил репортер. — Есть хочешь?

Джиггс держал сигарету обеими трясущимися руками.

— Ладно, — сказал Джиггс.

— Что ладно? — спросил репортер. — Лучше тебе будет, если ты поешь?

— Ладно, — сказал Джиггс. — Ну что, едем или мне обратно в камеру?

— Едем, едем, — сказал репортер. Он обратился к Шуману: — Отведи его в машину; я сейчас. — Он повернулся к столу. — Как, значит, он проходит? За пьянство или за бродяжничество?

— Ты его забираешь или газета?

— Я.

— Напишем тогда — бродяжничество, — сказал полицейский за столом. Репортер вынул деньги Хагуда и положил на стол десять долларов.

— Вот, — сказал он. — Передай пять Леблану. Я стрельнул у него пятерку сегодня в аэропорту.

Он вышел. Шуман и Джиггс ждали у машины. Теперь репортер увидел кепку, прежде залихватски сдвинутую набекрень, а сейчас смятую и засунутую в набедренный карман Джиггса, и отсутствие в его облике этого грязного, косо посаженного элемента приводило на ум поникший хвост подстреленного оленя: тело пока бежит, пока сохраняет подобие силы и даже скорости, пробежит еще не один ярд и, может быть, даже не одну милю, а потом будет бежать еще годы и годы в разъедающем копошении червей, но то, что вкушало ветер и упивалось солнцем, было мертво.

«Вот бедолага, сукин сын», — подумал репортер; он все еще держал купюры, которые в редакции сунул в карман, а в полиции вытащил.

— Вижу, ты оклемался, — сердечно сказал он вслух. — Пусть Роджер где-нибудь притормозит и покормит тебя — тогда совсем будешь молодец. Вот.

Его рука, державшая деньги, ткнулась в Шумана.

— Обойдусь, — сказал Шуман. — Джек получил свои восемнадцать пятьдесят за сегодняшний прыжок.

— Верно; я и забыл, — сказал репортер. Потом спохватился: — Но завтра-то как же? Ведь нас целый день не будет. Слушай, возьми; оставь ей на случай… Бери всё, что есть, потом рассчитаемся.

— Хорошо, — сказал Шуман. — Спасибо. Он взял мятые деньги не глядя, положил в карман и втолкнул Джиггса в машину.

— Кстати, и за такси расплатишься, — сказал репортер. — Мы про это с тобой забыли… Я сказал ему, куда ехать. Ну, до завтрашнего утра.

Он наклонился к окну; Джиггс сидел в дальнем углу, за Шуманом, и курил, держа сигарету обеими трясущимися руками. Приглушенным, заговорщическим голосом репортер произнес:

— Поездом восемь двадцать две. Запомнил?

— Запомнил, — сказал Шуман.

— Я все сделаю и буду ждать тебя на вокзале.

— Хорошо, — сказал Шуман. Машина тронулась. В заднее окно Шуман видел репортера, стоящего на краю тротуара в гибло-зеленом свете двух безошибочно указывающих на характер учреждения фонарных шаров по сторонам от входа, — неподвижную худую фигуру в свисающей со скелетообразного тела одежде, которая, казалось, даже без всякого ветра слабо и безостановочно колыхалась. Словно нарочно выбрав это место из всего расползшегося, необъятного города, он стоял там, не выказывая ни нетерпения, ни какого-либо намерения, — ни дать ни взять ангел-покровитель (хоть и не хранитель) всех бродяг, всех бездомных, всех отчаявшихся, всех голодных. Машина стала удаляться от Гранльё-стрит, но затем повернула и двинулась параллельно ей или, скорей, ее продолжению, потому что теперь не было слышно шума толпы, лишь отсветы огней виднелись на небе все время с правой стороны, даже когда они опять повернули и поехали туда, где предполагалась улица. Шуман не знал, что они миновали ее, пока вдруг они не въехали в район узких межбалконных переулков-прорезей и перекрестков, помеченных призрачными стрелками одностороннего движения.

— Кажется, почти у цели, — сказал Шуман. — Хочешь, остановимся, перекусишь?

— Ладно, — сказал Джиггс.

— Скажи толком, хочешь или не хочешь?

— Да, — сказал Джиггс. — Что ты скажешь, то я и сделаю.

Шуман посмотрел на него и увидел, что он обеими руками старается удержать сигарету во рту и что сигарета потухла.

— Сам-то ты чего хочешь? — спросил Шуман.

— Выпить, — тихо сказал Джиггс.

— Обойтись никак не получится?

— Если нельзя — обойдусь.

Шуман смотрел, как он поддерживает падающую мертвую сигарету, как пытается затянуться.

— Если выпить дам, съешь что-нибудь?

— Да. Я все сделаю.

Шуман наклонился вперед и постучал по стеклу. Водитель повернул голову.

— Где тут можно взять поесть? — спросил Шуман. — Тарелку супу, скажем?

— Надо тогда вертаться к Гранльё-стрит.

— А здесь нигде ничего?

— Можно сандвич с ветчиной у итальяшек, если найдете открытый магазин.

— Хорошо. Остановитесь у первого, какой увидите.

Ехали недолго; Шуман узнал угол, хотя для верности, когда они выходили, спросил:

— Наяд-стрит близко здесь?

— Нуайяд?[22] — переспросил водитель. — Следующий квартал. Прямо и направо.

— Тогда здесь выходим, — сказал Шуман. Он вытащил мятые деньги, которые дал ему репортер, и бросил взгляд на аккуратную округлую цифру «5» в углу. «Получается одиннадцать семьдесят», — подумал он, но затем обнаружил в первой мятой купюре вторую; он дал ее водителю, все еще глядя на компактную цифру, виднеющуюся на той, что осталась в руке.

«Черт, — подумал он, — семнадцать долларов». А водитель тем временем говорил ему:

— С вас только два пятнадцать. Меньше ничего нет?

— Меньше? — переспросил Шуман. Он посмотрел на купюру, которую водитель держал так, что на нее светила лампочка счетчика. Это была десятка. «О Господи, — подумал он; на этот раз даже не стал поминать черта. — Двадцать два доллара».

Магазин располагался в помещении, которое размерами, габаритами и температурой напоминало банковское подвальное хранилище. Здесь горела единственная керосиновая лампа, создававшая, казалось, не свет, а одни лишь тени, коричневый рембрандтовский мрак, где животы выстроенных шеренгами консервных банок тихо поблескивали за прилавком, в невероятном количестве заставленным плохо распознаваемыми товарами, которые владелец различал, вероятно, на ощупь, причем не только один товар от другого, но и товар от светотени. Пахло здесь сыром, чесноком и нагретым металлом; сидевшие по обе стороны от маленькой, яростно горящей керосиновой печки мужчина и женщина, которых Шуман видел впервые, оба закутанные в платки и различимые в отношении пола только по кепке на голове у мужчины, подняли на него глаза. Сандвич был черствым куском французской булки с ветчиной и сыром. Шуман дал его Джиггсу и вышел вслед за ним на улицу, где Джиггс остановился и в каком-то бычьем отчаянии уставился на предмет, который держала его рука.

— А можно все-таки сперва выпить? — спросил он.

— Ешь, пока мы идем домой, — сказал Шуман. — Выпить потом.