Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 25)

— Они опасно форсированы, — сказал Шуман. — Расслабишься — убьешься. Не хотел бы я за двести пятьдесят шесть в месяц на таком вот летать.

— Там, по крайней мере, у тебя не вычтут никакие два с половиной процента, когда ты отлучишься на ленч, — свирепо сказал парашютист. — Сколько это — два с половиной процента от двадцати пяти?

— Не все двадцать пять, не волнуйся, — сказал Шуман. — Надеюсь, Джиггс подготовил нагнетатель, можно обратно уже ставить.

Так что лишь почти у самого самолета они обнаружили, что женщина работает одна, без Джиггса, и что она уже поставила на место нагнетатель при все еще снятой крышке мотора и при снятых клапанах. Она поднялась и отвела со лба волосы тыльной стороной запястья, хотя они ни о чем еще не успели спросить.

— Да, — сказала она. — Я решила, что он в норме. Пошла поесть и оставила его тут одного.

— А потом ты его видела? — спросил Шуман. — Где он сейчас, знаешь, нет?

— Какая, к черту, разница? — проговорил парашютист сдавленным неистовым голосом. — Надо снимать этот сволочной нагнетатель и ставить клапаны. — Он посмотрел на женщину, сдерживая ярость. — Что он в тебя такое впрыснул, скажи на милость? Похоже, верой в человечество тебя одарил, как другой мог сифилисом, чахоткой или что там бывает. Джиггсу доверие оказала — это же надо!

— Заканчивай, — сказал Шуман. — Снимаем нагнетатель. Клапанные стержни он, догадываюсь, не проверял?

— Не знаю, — сказала она.

— Ладно, не важно. Вчера они выдержали, а сейчас все равно некогда. Если не будем тратить время на проверку, к трем, может, управимся.

Они управились раньше; до трех вывели самолет на предангарную площадку и запустили мотор, после чего парашютист, на протяжении всей работы пребывавший в угрюмой ярости, повернулся и быстро двинулся прочь, хоть Шуман его и окликнул. Он пошел прямиком туда, где находились Джиггс с репортером. Он не мог знать, где их искать, и тем не менее направился именно к этому месту, словно бы ведомый неким слепым инстинктом ярости. Появившись в поле зрения Джиггса, он немедленно ударил его в челюсть, так что удивление, тревога и шок, сменяя друг друга, пришли почти одновременно, и, пока Джиггс падал после первого удара, парашютист врезал ему еще раз, после чего развернулся лицом к репортеру, поймавшему его за руку.

— Спокойно! Спокойно! — кричал репортер. — Он же пьян! Как можно бить…

Парашютист не произнес ни слова; репортер увидел его разворот, завершившийся кулачным ударом, которого он не почувствовал вовсе.

«Я слишком легкий, чтобы меня свалить, чтобы даже ушибить как следует», — подумал он; он все еще втолковывал себе это, когда его поднимали и ставили, когда руки держали его, не позволяя бескостным ногам подогнуться, когда он смотрел на Джиггса, теперь уже сидящего в небольшом частоколе ног, и на трясущего его полицейского.

— Здорово, Леблан, — сказал репортер. Полицейский перевел на него взгляд.

— Ты, что ли? — проговорил полицейский. — Вот и новостями разжился, поздравляю. Как раз для газеты, такое прочтут за милую душу. «Репортер сбит с ног разгневанным пострадавшим», звучит? Вот уж новости так новости. — Он начал несильно пинать Джиггса боком ботинка. — Кто это? Твой сменщик? Вставай. На ноги, на ноги.

— Погоди, — сказал репортер. — Он ни при чем. Подвернулся случайно. Он здесь по механической части. Авиатор.

— Ясно, — сказал полицейский, дергая Джиггса за руку. — Говоришь, авиатор? Что-то не мягко он приземлился, надо сказать. А по морде его небось туча хряснула.

— Авиатор. Он пьяный был, и только. Я все беру на себя. Еще раз тебе говорю: он ни при чем. Ему вмазали по ошибке. Оставь его в покое, Леблан.

— Да на кой он мне сдался, — сказал полицейский. — Берешь на себя, ну и ладно, бери. Веди его тогда в помещение. — Он повернулся и начал расталкивать людское кольцо. — Проходите, нашли тоже зрелище. Гонка сейчас начнется, не стойте тут.

Так что теперь они опять остались вдвоем, и репортер, старательно балансируя на невесомых ногах («Надо же, — подумал он. — Хорошо, что я такой легкий и могу парить») и с опаской ощупывая челюсть, думал с мирным изумлением: «Ничего не почувствовал вообще. Надо же, мне казалось, я не настолько массивный, чтобы меня можно было так сильно стукнуть, но, выходит, я ошибался». Он нагнулся, по-прежнему с опаской, и стал тянуть Джиггса за руку, пока тот наконец не уставился на него пустым взглядом.

— Поднимайся, — сказал репортер. — Идти надо.

— Да, — сказал Джиггс. — Точно. Идти.

— Ну, — сказал репортер, — вставай.

С помощью репортера Джиггс медленно поднялся на ноги; он стоял, глядя на него часто моргающими глазами.

— Мать честная, — сказал он. — Что случилось-то?

— Оно самое, — сказал репортер. — Но теперь все в порядке. Кончено с этим. Пошли. Куда ты хочешь идти?

Джиггс двинулся, репортер рядом, поддерживая его. Вдруг Джиггс отпрянул; подняв глаза, репортер тоже увидел невдалеке ворота ангара.

— Не туда, — сказал Джиггс.

— Хорошо, — сказал репортер. — Не туда, так не туда.

Они повернули; теперь репортер вел Джиггса, опять преодолевая поток людей, направлявшихся к трибунам. Он чувствовал, что челюсть разбаливается, и, оглядываясь и задирая голову, видел, как самолеты один за другим достигали над заданной точкой заданной высоты и как под каждым из них падающее тело расцветало парашютом.

«А бомбу-то я не услыхал, — подумал он. — Или может, ее хлопок меня и свалил».

Он посмотрел на Джиггса, который шел рядом на негибких ногах, так что казалось, будто рессорная сталь в них по мановению волшебной палочки лишилась упругости и была теперь всего-навсего мертвым железом.

— Слушай, — сказал он. Он остановился сам и остановил Джиггса, после чего, глядя на него, заговорил нудно и аккуратно, словно втолковывая что-то ребенку. — Мне надо в город. В газету. Меня начальник вызвал, понятно? Так что скажи мне, куда тебя отвести. Может, тебе где-нибудь полежать? Я могу найти машину, в которой ты…

— Нет, — сказал Джиггс. — Я на ходу. Пошли.

— Да. Конечно. Но тебе хорошо бы…

Теперь уже все парашюты раскрылись; солнечное послеполуденное небо наполнилось опрокинутыми чашами, похожими на перевернутые водяные гиацинты. Репортер легонько потряс Джиггса:

— Слушай, проснись. Что там у них теперь? После прыжков.

— Что? — спросил Джиггс. — После прыжков? Теперь?

— Да, да. Что? Не помнишь?

— Ага, — сказал Джиггс. — Теперь.

Довольно-таки долго репортер смотрел на Джиггса сверху вниз, слегка приподняв, словно бы от боли в челюсти, один угол рта, смотрел не то чтобы с озабоченностью, или сожалением, или даже безнадежностью, а, скорее, со смутным и насмешливым предвидением.

— Ладно, — сказал он и вынул из кармана ключ. — Это-то хоть помнишь?

Джиггс, моргая, уставился на ключ. Потом перестал моргать.

— Ага, — сказал он. — Лежал на столе около бутыли. А потом от идиота пришлось зависеть, который разлегся там за дверью, а я дал ей захлопнуться…

Он перевел взгляд на репортера, уставился на него, опять заморгал.

— Боже праведный, — сказал он. — Принес ее, что ли?

— Нет, — сказал репортер.

— Черт. Дай мне ключ; я пойду и…

— Нет, — сказал репортер. Он положил ключ обратно в карман и вынул сдачу, которую дал ему итальянец, — три монеты по двадцать пять центов. — Ты сказал, пятерка. Но столько у меня нет. Это все, что есть. Ну и ладно, ведь пусть даже у меня было бы сто долларов, это ничего бы не изменило; все равно не хватило бы, потому что всего, что у меня есть, никогда не хватает, понимаешь? Держи.

Он положил три монеты Джиггсу в руку. Секунду Джиггс смотрел на свою ладонь, не шевелясь. Потом ладонь закрылась; он перевел взгляд на репортера, и лицо его стало разумным, осмысленным.

— Ага, — сказал он. — Спасибочки. Не волнуйся. В субботу получишь свое обратно. Мы же теперь богатенькие; а Роджер, Джек и другие ребята сегодня бастуют. Не ради денег, тут принцип, понятно?

— Понятно, — сказал репортер. Он повернулся и пошел. Челюсть уже вполне отчетливо давала себя знать сквозь слабенькую гримасу улыбки, гримасу жалкую, горькую и кривую. «Верно. Не в деньгах дело. Подумаешь, деньги. Не имеет значения». Он услыхал на этот раз бомбу и, двигаясь к предангарной площадке, видел, как пять самолетов взмывают в воздух и уменьшаются под слышный теперь ему звучный голос из установленных с равными промежутками репродукторов:

— …второй номер программы. Класс — триста семьдесят пять кубических дюймов. Некоторые из тех, что показали нам вчера хорошую гонку, участвуют и сегодня, но нет Майерса, который готовится лететь в классе пятьсот семьдесят пять. Однако Отт и Буллит вышли на старт, как и Роджер Шуман, который всех нас вчера удивил, взяв второй приз в яростной борьбе…

Он нашел ее почти сразу; сегодня она не переодевалась, осталась в комбинезоне. Он протянул ей ключ, все сильней и сильней ощущая челюсть сквозь исказившую лицо гримасу.

— Располагайтесь как дома, — сказал он. — Сколько хотите, столько и живите. Я на некоторое время уезжаю, так что мы, возможно, не увидимся. Положите тогда ключ в конверт и отправьте на адрес газеты. И располагайтесь как дома; по утрам, кроме воскресений, приходит женщина делать уборку…

Пять самолетов пошли на первый виток: рык и рев, переходящие в дробь торопливо убегающих хлопков с наветренной стороны, когда машины по очереди огибали пилон и удалялись.