Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 162)

— Пошли, — сказал Нед, беря поводья, быстро, но спокойно, чуть нетерпеливо, но почти рассеянно. — Передай…

— Что случилось? — спросил дед. — Какого дьявола?…

— Ничего, — сказал Нед. — Просто у меня сегодня не было сурдинок, и он это знал. Разве я вам не говорил, в какую сторону у этого коня голова варит? — Потом мне: — Там Бобо ждет. Передай ему одра, он отведет его в Мемфис. Мы сегодня едем домой.

— Как же так, — сказал я. — Погоди…

— Да забудь ты про коня, — сказал Нед. — Он нам не нужен. Хозяин получил назад свой автомобиль и потерял всего четыреста девяносто шесть долларов, а чтобы не иметь этого коня, стоит потерять четыреста девяносто шесть долларов. А ну как перестанут изготовлять эти вонючие рыбешки, что мы, скажи на милость, станем делать с ним? Пускай мистер Ван-как-бишь-его забирает Коппермайна обратно; может, когда-нибудь он расскажет ему и Бобо про вчерашний день.

Но мы не уехали домой в тот вечер. После ужина мы снова сидели в кабинете у полковника Линскома. Вид у Буна был потрепанный, залатанный, укрощенный, но вполне спокойный и миролюбивый. И опрятный: он побрился и надел свежую рубаху. То есть новую, которую, должно быть, купил в Хардуике; он сидел на том же жестком стуле с прямой спинкой, на котором накануне вечером сидел Нед.

— Да нет, — сказал он. — Я вовсе не из-за этого его отколошматил. У меня из-за этого злость уже прошла. Ее дело. А потом, человек не может бросить так сразу: приходится… приходится…

— Закругляться понемногу? — сказал дед.

— Нет, сэр, — сказал Бун. — Не то. Бросать-то бросаешь, но приходится еще чистоту наводить, мусор подметать, хотя в общем-то уже и покончил. Нет, дело не в этом. Я за то хотел ему свернуть шею, что он мою жену шлюхой обозвал.

— Так ты решил жениться на ней? — спросил дед.

Но Бун ответил не деду: он набросился, буквально наскочил на меня.

— Черт подери, — сказал он, — тебе можно из-за нее с голыми руками на нож переть, а мне жениться на ней нельзя? Чем я хуже тебя, пусть мне и не одиннадцать лет?

Ну вот, почти и все. На следующий день около шести вечера мы перевалили через последний гребень и увидели поверх деревьев, окружающих городскую площадь, часы на здании суда. Нед произнес:

— Хи-хи-хи. — Он сидел впереди с Буном. И еще: — Прямо будто два года здесь не был.

— Вот задаст тебе Дельфина вечером жару, так захочешь, чтобы и впрямь не был, — сказал дед.

— Или вовсе не возвращался, — добавил Нед. — Но ведь женщина цельный день только и делает, что метет, да стряпает, да стирает, да прибирается, надо же и ей иной раз поразвлечься.

И наконец мы приехали. Машина остановилась. Я сидел не двигаясь. Затем дед вылез, тогда вылез и я.

— Ключ у мистера Бэллота, — сказал Бун.

— Ошибаешься, — сказал дед. Он достал ключ из кармана и протянул Буну. — Пойдем, — сказал он. Мы пересекли улицу, подошли к дому. И знаешь, о чем я думал? Я думал Ничего даже не изменилось. Потому что должно было измениться. Должно было стать другим хоть в чем-то. То есть не само измениться, а это я, вернувшись и принеся с собой то, что за последние четыре дня стало другим во мне, должен был все изменить. То есть если после этих четырех дней вранья, и обмана, и уловок, и твердых решений, и нерешительности, и всего того, что я сделал, и увидел, и услышал, и узнал, чего мама и отец не дали бы мне сделать, и увидеть, и услышать, и узнать, всего, что мне поневоле пришлось узнать и к чему я не был готов, чего мне негде было хранить, даже спрятать на время некуда; если и после этого не изменилось ничего, все осталось прежним, будто ничего не произошло — не стало меньше, или больше, или старше, или умнее, или милосерднее, — значит, что-то было потеряно, упущено, истрачено зря; либо это что-то было изначала неправильно, ошибочно и не должно было существовать, либо я ошибался, был неправ, или слаб, или, во всяком случае, недостоин этого.

— Пойдем, — сказал дед, сказал ни ласково, ни неласково — никак; я подумал Хотя бы тетушка Кэлли выбежала, с Александром или без Александра, и заорала на меня! Но нет — ничего: только дом, который я знал раньше, чем узнал другие дома, майский вечер после шести, когда люди подумывают об ужине; и мама вскользь целует меня, и глядит не отрываясь, и хоть бы единый волосок поседел у нее за это время, и отец, которого я всегда немного… «боялся» не то слово, но другого мне не подобрать… боялся, потому что если бы не боялся, то, наверное, стыдился бы и его и себя. Дед сказал: — Мори…

— Только не в этот раз, Хозяин, — сказал отец. И мне: — Давай покончим с этим.

— Да, сэр, — сказал я и пошел за ним по коридору к ванной и подождал в дверях, пока он снимал с крюка ремень для правки бритв, и отступил в сторону, пропуская его, и мы пошли дальше; мама стояла на площадке лестницы, которая вела в подвал; я увидел слезы, но и только; а ведь она могла бы сказать: «не надо», или «пожалуйста», или «Мори», или хотя бы «Люций». Но ни слова не сказала, и я спустился вслед за отцом вниз и снова подождал, пока он отпирал дверь в погреб, и мы вошли внутрь; мы держали там растопку зимой и лед в оцинкованном ящике летом, у мамы и тетушки Кэлли там были полки с вареньями, джемом, консервами, и даже стояла старая качалка для мамы и тетушки Кэлли, где они сидели, пока обвязывали банки, а тетушка Кэлли иногда спала после обеда, хотя и утверждала, что и не думала спать. Так что наконец мы подошли к тому, к чему привели меня четыре дня барахтанья, жульничества и суетни; и это было неправильно, и мы с отцом оба понимали это. То есть если после всего моего вранья, и обмана, и своевольства, и соучастия он мог всего лишь выпороть меня, то такой отец был недостаточно хорош для меня. И если все, что я делал эти четыре дня, уравновешивалось ремнем для правки бритв, то, стало быть, мы оба с ним низко пали. Понимаешь? Положение было безвыходное, пока не постучался дед. Дверь не была заперта, но отец деда научил его, а дед научил моего отца, а отец научил меня, что никакая дверь и не требует замка: достаточно прикрыть ее, и ты должен дожидаться, чтобы тебя пригласили войти. Но на этот раз дед дожидаться не стал.

— Нет, — сказал отец. — Двадцать лет назад ты поступил бы со мной точно так же.

— Быть может, с тех пор я немного поумнел, — сказал дед. — Уговори Элисон, пусть поднимется наверх и перестанет хныкать. — И отец ушел, дверь снова закрылась. Дед уселся в качалку, — не толстый, но брюшко заполняло белый жилет ровно настолько, чтобы тяжелая золотая цепочка от часов была натянута.

— Я лгал. — сказал я.

— Поди сюда, — сказал он.

— Не могу, — сказал я. — Говорю тебе, я лгал.

— Знаю, — сказал он.

— Так сделай что-нибудь. Что угодно. Только сделай.

— Не могу, — сказал он.

— Ничего нельзя сделать? Ничего?

— Я этого не говорю, — сказал дед. — Я говорю, что я не могу ничего сделать. Но ты можешь.

— Что? — спросил я. — Как мне это забыть? Скажи — как?

— Тебе этого не забыть, — ответил он. — Ничто никогда не забывается. Ничто не утрачивается. Оно для этого слишком ценно.

— Так что же мне делать?

— Так и жить, — сказал дед.

— Жить с этим? Ты хочешь сказать — всегда? До конца жизни? И никогда не избавиться от этого? Никогда? Я не могу. Разве ты не понимаешь — не могу?

— Нет, можешь, — сказал он. — И должен. Настоящий мужчина только так и поступает. Настоящий мужчина может пройти через все. Через что угодно. Он отвечает за свои поступки и несет бремя их последствий, даже когда начал не он, а он только уступил, не сказал «нет», хотя и знал, что должен был сказать. Поди сюда. — И тут я расплакался, заревел в голос, стоя (не просто стоя, а на коленях — такой я был уже длинный) между его колен, а он держал одну руку у меня на пояснице, а другую — на затылке, прижимая мое лицо к накрахмаленной рубашке, и я вдыхал его запах — крахмала, бритвенного лосьона, жевательного табака и бензина (там, где бабушка или Дельфина выводили пятно с сюртука) и, как обычно, слабый запах виски, сохранявшийся, по-моему, с первого стаканчика натощак в постели. Когда мне приходилось спать вместе с ним, утром первым делом появлялся Нед (без белой куртки, порой вообще без куртки или даже без рубахи, и даже когда дед стал ставить лошадей па каретном дворе, от Неда все равно пахло лошадьми) с подносом, на котором стоял графин, кувшин с водой, сахарница, ложка и бокал, и дед, сидя в постели, смешивал грог и выпивал его, а потом добавлял еще немножко сахара в опивки, и размешивал, и добавлял еще немножко воды, и давал мне, пока однажды бабушка, зайдя неожиданно в спальню, не положила этому конец. — Ну, будет, — сказал он. — Запас, наверное, израсходован. Пойди умойся. Настоящие мужчины тоже плачут, но потом всегда умываются.

Вот и все. Был понедельник, я вернулся из школы (отец не позволил маме послать объяснительную записку, так что мне записали пропущенную неделю. Но мисс Роде собиралась дать мне возможность наверстать пропущенное), Нед снова сидел на ступеньках заднего крыльца, на этот раз бабушкиного, но и на этот раз в тени. Я сказал:

— Если бы мы догадались поставить в тот последний раз деньги, которые дал нам Сэм на Громобоя, мы бы все уладили.

— Я и так все уладил, — сказал Нед. — Получил пять к трем. Старому Пассему Худу перепало теперь двадцать долларов на его церковь.