Уильям Эйнсворт – Заговор королевы (страница 73)

– О! Друид! О! – крикнул он. – Шевелись, или колени этой твари раздавят тебя, как червя! Клянусь Святым Дунстаном, я едва могу удержать мою руку. Поднимайся же, товарищ, или мы оба пропали.

Генрих III был не менее взволнован.

– Mordieu! – вскричал он. – Эта храбрая собака будет убита, и я потеряю животное, которое было бы моим верным спутником. Я с ума сошел, приказав устроить этот бой.

– Не лучше ли, кум, велеть быку пощадить врага, – сказал Шико, появляясь по левую сторону короля. – Благородное животное, вероятно, послушается ваших указаний и оставит собаку в живых… Ай! Эта дрянная собака уступает.

– Это ложь! Она и не думает уступать! – вскричал Кричтон, также стоявший слева от короля и смотревший на бой с живым участием. – Разве ты не видишь, что бешеное животное в своей слепой ярости вонзило рога в землю, а не в тело бульдога? Смотри, Друид борется со своим страшным противником, как Тифон со скалами Юпитера, как Геркулес с Критским быком. Вот он освободился… А! Отлично! Отлично! Вперед, храброе животное, вперед! Вонзи свои клыки в ноздри своего врага. Вот так! Так! Теперь держись, пока враг не упадет от истощения. Победа за тобой. Клянусь Святым Андреем, – прибавил он с жаром, – я скорее сам нападу на быка, чем дам погибнуть этой благородной собаке!

– Ваша помощь – излишняя, – заметил Жуаез, радостное оживление которого, возникшее в минуту тяжелого положения собаки, сошло на нет, когда бой принял новый оборот. – Я боюсь, что проиграл пари так же, как и мою лошадь.

– Конечно, это неизбежно, если вы поставили на быка, – сказал, смеясь, шотландец. – Видите! Он шатается и уже являет все признаки слабости.

– Ну, в этом я с вами не согласен, мой милый, – сказал король. – Мне кажется, бык собирается с силами. Помните, что он вырос не в хлеву, а на воле.

Друид, как догадался уже, видимо, читатель, успел вцепиться клыками в ноздри быка, и таковы были его сила и тяжесть, что в течение некоторого времени он не давал противнику приподняться. Но быку удалось наконец вскочить на ноги, и он, беснуясь от боли, стал снова использовать все средства, какие только подсказывала ему надежда избавиться от неукротимого врага. Утомленный этими бесполезными попытками, он вдруг стал сравнительно спокоен, что и было принято Кричтоном за усталость, хотя на самом деле, как думал король, бык готовился к новой схватке.

– Святой Иаков, за Англию! – вскричал Блунт, так же ошибавшийся, как и Кричтон. – Победа за нами. Еще несколько минут, и борьба окончена. Ура!

Но спустя минуту лицо англичанина вытянулось, и с него исчезла торжествующая улыбка. Он заметил свою ошибку. Бык возобновил борьбу с яростью, показывавшей, что силы его не иссякли, и с ревом начал бросаться во все стороны, потрясая столб, к которому он был привязан, взрывая ногами песок арены.

– Рога дьявола! – вскричал Шико. – Как интересно видеть прыжки милого животного и как приятно слушать его музыку. Клянусь небом, он танцует лучше самого шевалье Кричтона.

– Он прочно привязан? – спросил Кричтона король, с беспокойством заметивший, с какой силой натягивает бык удерживающую его веревку.

– Не опасайтесь ничего, государь, – отвечал шотландец, выступая вперед и становясь перед королем. – Я встану между вами и опасностью.

– Благодарю вас! – улыбнулся Генрих. – Припоминая ваши подвиги, в зверинце, которые стоили мне немного дорого – жизни моего прекрасного льва, я не могу усомниться в вашем искусстве борьбы с животными меньшей силы. Под вашей защитой я буду так же спокоен, как за стеной крепости.

– Виват! – вскричал Жуаез, – бык выигрывает.

– И теленок, – прибавил Шико.

Не успел он произнести это слово, как раздавшиеся со всех сторон рукоплескания мгновенно прекратились и послышались крики ужаса и отчаяния. Друид был снова подброшен в воздух, но бык, вместо того чтобы ждать, пока он упадет на землю, и растоптать его, сделал отчаянный прыжок с такой силой, что толстая веревка, которой он был привязан к столбу, лопнула.

Освободившись таким образом, бык с бешенством помчался по арене. Первое препятствие, встреченное им, был Блунт, которого он опрокинул и, не останавливаясь, чтобы добить его, бросился по направлению к королю.

– Король! Король! – раздались тысячи испуганных возгласов. – Спасите короля!

Но это казалось невозможным. Прежде чем могло быть брошено копье или пущена пуля, бык должен был уже достичь места, занимаемого монархом, и смерть Генриха III казалась неизбежной, если бы железная рука не стала между ним и грозящей ему опасностью. Эта рука была рукой Кричтона, который, не колеблясь, бросился на бешеное животное и, схватив его за рога с нечеловеческой силой, остановил на бегу.

Среди шума и криков раздался твердый голос шотландца, кричавшего:

– Пусть никто не трогается с места, я один закончу его укрощение.

Толпа людей, бросившаяся было на помощь Кричтону, остановилась.

Усилия быка были отчаянны, но бесплодны. Он не мог ни освободиться, ни двинуться вперед. В это мгновение шотландец от защиты перешел к нападению и, призвав на помощь всю силу своих мускулов, заставил отступить своего противника. "Пора кончать эту борьбу", – подумал он, держа правой рукой рога быка, а левой нащупывая рукоятку кинжала.

Он обернулся и взглянул на короля. Окруженный блестящими алебардами стражи, Генрих чувствовал себя вне опасности и был совершенно спокоен.

– Pollicem verto! – вскричал Шико. – Позволь ему покончить с быком.

Согласие короля было тотчас же дано, и не прошло минуты, как бык, смертельно раненный ловким ударом в шею, упал на арену. Гром рукоплесканий приветствовал победителя.

– Шевалье Кричтон, – сказал король, подъезжая к шотландцу, – я обязан вам жизнью. Ни один Валуа не был еще неблагодарным. Просите у меня, чего хотите.

– Государь, – сказал с улыбкой Кричтон, снимая шлем и вытирая лоб, покрытый пылью и потом, – мои просьбы не истощат нашей казны. Я прошу только сохранить жизнь этого человека, – продолжал он, указывая на Блунта, который стоял, скрестив руки, и с убитым видом смотрел по очереди то на труп быка, то на Друида, который был оглушен падением и с трудом полз к его ногам.

– Его жизнь принадлежит вам, – отвечал король.

– Ваше величество, вероятно, не захочет разлучать верную собаку с ее господином, – продолжал шотландец.

– Как вам угодно, – вздохнул монарх. – Я не могу отказать вам.

Кричтон опустился на колени и поднес к губам руку Генриха.

– Мои тысячу пистолей, Сен-Люк, – сказал Жуаез с торжествующим видом.

– Они не выиграны, – отвечал Сен-Люк. – Я сошлюсь на д'Эпернона.

– В этой партии – ничья, – отвечал барон, – и на будущее я советую вам обоим ставить на правую руку шотландца против быка или бульдога.

НАГРАДА

На арену вышли два сержанта стражи с лошадью и, привязав к ней веревками труп быка, поспешно его выволокли.

Затем герольд, одетый в роскошный камзол, покрытый лилиями Франции, приблизился к королю и, почтительно склонившись перед ним, попросил от имени королевы турнира позволения прекратить состязание. Получив это позволение, герольд в сопровождении двух трубачей направился к павильонам и, сняв щиты рыцарей, отдал щит Кричтона оруженосцу.

Когда это было сделано, судьи турнира под предводительством Монжуа сошли со своей трибуны и торжественно приблизились к большой галерее, куда были введены с соблюдением соответствующих церемоний.

В это время Кричтон молча и неподвижно стоял на арене, неописуемое волнение бушевало в его груди. Шумные звуки труб разжигали его пыл, и хотя он уже достаточно проявил свою силу и храбрость, тем не менее он горел желанием отличиться еще более. Кричтон охотно еще раз переломил бы копье в честь прекрасных глаз той, которую он любил.

"Что была бы за жизнь, – говорил он про себя, – без честолюбия, без славы, без любви? Рабство без надежды – долгая пытка". Я не мог бы перенести ее тяжести. Моя жизнь будет отсчитываться днями, а не годами, у меня часы будут играть роль дней, минуты – часов. Я хочу наполнить каждую минуту живой деятельностью, насколько это возможно, я не хочу останавливаться, прежде чем судьба не наденет навсегда узду на мой пыл. Я уважаю старость, но не мечтаю о ее почестях, я лучше умру покрытым славой, чем сгорбленным под тяжестью лет. Если же я должен умереть сию минуту, то я уже довольно пожил. И если мне удастся освободить ту, о которой мне запрещено и мечтать, но для которой всегда будет биться мое сердце, если я буду в состоянии избавить от плена этого благородного короля Наваррского и спасти от грозящей ему опасности этого непостоянного, но великодушного сластолюбца, короля Франции, тогда пусть этот день будет моим последним днем".

При этих мыслях лицо шотландца – вернее, зеркало его чувств – приобрело легкий оттенок печали. Генриху III, внимательно за ним следившему, пришла в голову, под влиянием заполнившей его ревности, мысль, что он открыл тайну его души.

"Неблагоразумно было бы довериться ему, – подумал король. – Его страсть сильнее его верности".

– Шевалье Кричтон, – прибавил он вслух насмешливым тоном, – пока вы сочиняете вашу будущую оду или обдумываете тезис для защиты, мы, прочие смертные, менее вас философы и поэты, думаем только о скором появлении королевы турнира, которая должна будет присудить победителю высшую награду. У нас есть некоторые идеи относительно того, кому она будет присуждена. Сопровождайте нас к трибуне. Мы такие приверженцы этикета, что не можем пренебрегать формальностями, предписанными в таких случаях, особенно когда королева нашего турнира – самая прекрасная дама, которая когда-либо награждала храбрость, а победитель – самый храбрый рыцарь, который когда-либо получал награду из прекрасных рук!