Уильям Эйнсворт – Борьба за трон. Посланница короля-солнца (страница 66)
Борьба длилась около часа. Четверо из стражи Фабра оказались уже не в состоянии сражаться; Жак должен был выйти из строя, чтобы сделать перевязку: пуля задела его лоб, и кровь заливала ему глаза. Когда наёмные убийцы Мишеля увидели своё превосходство и меньшинство неприятеля, над которым они и ранее преобладали численностью, то, следуя распоряжениям Сюфера, произвели обходное движение с целью окружить почти уничтоженный лагерь неприятеля. Фабр угадал эту уловку.
— Мы погибли, — сказал он Мари́. — Лучше я покажусь, и пусть меня убьют.
— Не делай этой подлости, мой Жан: ничего не пропало, пока нас не захватили. Бумаги короля в медном ларце?
— Да, но какую мы можем сохранить надежду? Их трое против одного. Лучше сжечь эти бумаги и депеши; по крайней мере Ферриоль не овладеет ими.
— Я надеюсь на Провидение, — сказала Мари́, перекрестившись, как будто религия была помощью свыше всем безнадёжным, даже среди неверующих.
— Не шевелись, — посоветовал он Мари́, — оставайся скрытой за укреплением.
Что касается его самого, то он, пробираясь от дерева до дерева, достиг того места, где лежал среди различной клади и бесценный ларец, из которого он хотел достать и уничтожить всё содержимое. Это его заставило покинуть укрепление и открыло неприятелю его присутствие; он увидел себя внезапно окружённым тремя людьми, которые незаметно подползли, прикрываясь терновником и листьями; их появление не было замечено. Один из них бросился на Мари́ Пёти́ и зажал ей рот; два других крепко связали Жана Фабра; один из них был Сюфер. Жан побледнел от гнева, и его губы задрожали. Он необдуманно принялся оскорблять изменника, говоря:
— Так вот ты, изменник! Довольно ли ты над нами потешился, несчастный, презренный ворон, зловещее карканье которого сопровождало меня в пути, чтобы лучше предвестить мне и подготовить мою гибель? Господин и слуга стоят один другого...
Сюфер уже не был более кочующим, беззаботным певцом: теперь он явился старательным наёмным убийцей и улыбался с невыразимой жестокостью. Он зарядил пистолет, сказав своему товарищу:
— Предупреди начальника, что зверь взят живьём, и пусть он за ним пришлёт. В ожидании, дружище, — прибавил он, нахально смотря в лицо Фабра, — ты слишком много болтаешь, и я хочу всадить тебе в плечо несколько дюймов свинца, чтобы дать тебе более жгучие заботы, чем заниматься нашей оценкой.
И, произнося эти слова, Сюфер поднял собачку пистолета, направив его в упор на Фабра.
В то самое мгновение, на некотором расстоянии от них, раздался выстрел, и Сюфер со стоном покатился на землю с простреленной рукою; его пистолет отскочил и выстрелил в воздух. В ту же минуту раздался ещё выстрел, и человек, связавший Мари́, упал, убитый наповал.
Можно было бы сказать, что здесь не обошлось без сверхъестественного вмешательства, как в гомеровских сражениях. Со всех сторон раздавались крики, ржанье лошадей и выстрелы. Изумлённый Жан Фабр увидел в двух шагах от него самого Мишеля, со всех ног спасавшегося на своём коне и кричавшего:
— Спасайся, кто может! Нам изменили! Бежим!
За ними погнались всадники, и каково было удивление Жана Фабра и Мари́, когда они узнали в их начальнике — Альвейра!
Действительно, его послало Провидение.
От Самоса, где остался Альвейр с кладью, до персидских границ более шести миль по прямому направлению, то есть езды от десяти до одиннадцати месяцев по самой неровной и опасной дороге.
После отъезда Жана Фабра и Мари́ Пёти́ в Константинополь Альвейр и Флориза остались одни в порту Ватю, и Флориза спросила его:
— А теперь что мы будем делать?
Бригантина, увозившая посольство и его счастье, исчезла на горизонте, в заходящем солнце, набросившем на небо отблеск пурпурово-охрового пламени. Они достигли гостиницы, где был прощальный ужин. Вечер был тёплый; ветерок, колыхавший цветущие горные кусты, наполнил его благоуханием.
— Что мы будем делать? — ответил Альвейр Флоризе. — Да мы отправимся в Персию! Мы затем и приехали.
— Со всеми этими тюками? — спросила Флориза.
— Это просто прибавка к багажу.
Он позвал хозяина гостиницы и спросил его, когда будет возможно достигнуть азиатских берегов. На другой день должно было отправиться парусное судно. Альвейр удержал двух слуг и на заре велел отнести тюки в Аястукский порт, ближайший город на суше. Страна, по которой приходилось пробираться, была покрыта горами и всевозможными препятствиями; это было Анатолийское плоскогорье и горные громады, параллельные Анти-Тавру и Армянскому Тавру. В Айдине Альвейр дал просмотреть свои паспорта на имена купцов г-на и г-жи Моро и набрал небольшой отряд телохранителей, который должен был сопровождать их до Конин. Первая часть пути прошла без препятствий. Они отправились рано утром; деревни отстояли довольно близко одна от другой; лошади ещё не были разбиты на ноги, страна была великолепна, а погода благоприятствовала. Сарайкойские чащи, Егердирское и Исбартское озера представляли самый чудный вид. В Конни они сделали привал на несколько недель, увлечённые картинностью местоположения, красотою жителей и величием развалин древнего Икониума. Здесь их носильщики отказались следовать далее. Приходилось отправляться с уменьшенным отрядом, состоявшим из отважных феллахов и не очень надёжных вожаков верблюдов. На этом плоскогорье они были в руках своих проводников, и Альвейр более не покидал оружия. Ежевечерне они располагались лагерем под звёздным небом. Носильщики заболели; Альвейр охотно покинул бы их там, но Флориза сжалилась над ними и велела перевезти их на верблюдах до Эскиля, маленькой деревеньки, расположенной уступами на берегу Тюз-Джольского озера, солёная вода и как бы морской воздух которого через несколько дней отдыха поставили их на ноги. Таким образом они достигли Кайсарии, где не задержались долго.
Пейзажи менялись с приятным разнообразием: то тучные долины с высокой густою травою орошались ручейками стоячей воды, в которой распложались змеи и громадные черепахи; то местность становилась дикой, бесплодной, каменистой, и громадные куски сереброродных скал блестели на солнце; то маленькие розовые цветочки испещряли низкую густую траву, и почва казалась разостланным ковром.
Однажды вечером они приехали в прохладную долину, орошаемую Евфратом. На склонах холмов, покрытых душистыми травами и тысячами цветов, вокруг которых жужжали пчёлы, пастухи пасли стада. Между скалами, обросшими мхом, открывалась природная пещера, которую разделял надвое журчавший ручеёк. Там раскинули они палатки, и Флориза пришла в восторг от красоты этого сельского местечка, которое ещё более украшала её весёлая юность. С беззаботностью счастливой молодости она смеялась, собирала цветы, и звуки её привлекательного голоса соединялись с щебетанием золотистых птичек, колыхавших своим полётом ветви деревьев.
Носильщики лежали, растянувшись на земле между тюками. Лошади и верблюды лежали неподвижно, отдыхая; возле кустарника горел бивачный огонь. Ни Альвейр, ни Флориза более не чувствовали усталости, и вечерняя тишина успокоила их напряжённые нервы. Они сели на гладкой скале; кругом стрекотали сверчки. Вышла луна, и её золотой диск походил на широкую медаль, повешенную на фоне лазоревой ткани. Они молча-любовались некоторое время этой картиной одиночества, сосредоточения и поэзии, и их мысли как бы по безмолвному согласию унеслись к друзьям, от которых давно они не имели известий. Что они поделывали? Где были они? Могли ли они покинуть Константинополь? Найдут ли они их на персидской границе? Не сообщая даже друг другу своих размышлений, они оба имели одну и ту же мысль и следовали за нею, как бы под влиянием чего-то вроде магнетического единомыслия.
Флориза прервала это молчание, сказав:
— Желаю им подобной местности и такой же прекрасной ночи!
Как бы продолжая начатый разговор, Альвейр тотчас же ответил:
— Может быть, они уже не так далеко от нас. Если они отправились, что очень вероятно, через Трапезонт, то, без сомнения, они расположились сегодня вечером позади гор, которые загораживают там наш горизонт,
— А если Ферриоль их задержал, помешал им, окружил их или ещё что-нибудь хуже этого? — заметила Флориза.
— Жан Фабр ловок, он должен выкарабкаться из его когтей.
— Ловок, да, но я не очень доверяю его стойкости. По счастью, с ним Мари́.
— А он колебался взять её с собою.
— Это было бы крайне неразумно. У Мари́ голова крепкая, уравновешенная, пылкая и своевольная, — сказала Флориза. — Он превосходный человек, но слабый; у него только скоропроходящий порыв, минутная вспышка, и им быстро овладело бы отчаяние, если бы возле него не было Мари́, чтобы его ободрить.
— Это — удивительная женщина!
— Она? Это — Мазарини в юбке. Она не знает, что такое значит терять голову. У неё такое хладнокровие, каким обладают не многие мужчины, — ответила Флориза.
— Ты её давно знаешь?
— Довольно сказать: я её лучший друг.
И так как Альвейр её расспрашивал, то Флориза среди курдистанской природы охотно перенеслась к их общему детству с Мари́, протёкшему в Париже, в белошвейной мастерской в улице Сент-Онорэ, куда они приходили вместе по утрам в 8 часов, к болтовне во время шитья, к рассказам тех из девиц, которые накануне с своими приятелями танцевали у Рампоно или в Красивой Мельнице, и к вечернему возвращению домой, когда им приходилось идти по улице под любопытными взорами влюблённых приказчиков в чёрной или коричневой одежде, которые зарились на них, следовали за ними и отваживались предлагать им цветы.