Уильям Эйнсворт – Борьба за трон. Посланница короля-солнца (страница 62)

— Клянусь правой рукой Али, что это — очень умно обдуманное суждение. Поистине Персия и Франция должны взаимно поздравить себя с хорошими отношениями, и нельзя полагать, чтобы посланник когда-нибудь вмешался с целью повредить этим дружественным отношениям, вопреки распоряжениям короля. Ваше превосходительство из страны великих дипломатов.

Посланник прибавил, кланяясь, что немедленно подпишет бумагу, обеспечивающую Фабру покровительство султана. Он извинился, что не располагает многочисленными слугами и не может дать ему более шести охранителей, очень смелых, только что приехавших с последней почтой из Персии, и это будет полезным случаем возвратить их на родину. Разговаривая, он заполнил пергамент персидскими буквами и подписал его.

— Вот вам пропускной лист, на нём недостаёт только печати его величества, чтобы его сделать действительным и годным; это дело одной минуты,

— Я должен вам признаться, что буду лишь тогда спокоен, когда он будет в порядке.

— Я не вижу, откуда здесь может явиться для вас неприятность; но осторожность — мать безопасности, и я сейчас велю приложить восковую печать.

Он ударил в гонг. Появился секретарь,

— Немедленно наложите печать на эту бумагу, — приказал ему посланник.

Только что секретарь исчез через маленькую дверь, как внезапно открылась большая входная дверь, и янычары, находившиеся в прихожей, сделали на караул, а церемониймейстер громко доложил: «Посланник его величества французского короля».

Фабр бросился к своему плащу и пшате.

— Ферриоль здесь! — сказал он живо. — Это чёрт его сюда послал. Он пришёл слишком рано.

— Успокойтесь, я велю сказать, чтобы поторопились с бумагой.

В этот момент в конце галереи показался Ферриоль, высокомерный и с приподнятыми усами. Когда он заметил Жана Фабра, в его взгляде блеснула молния злорадства; он замедлил шаги, как человек уверенный, что захватил добычу, ему более нечего торопиться и что он хочет насладиться своим пиром. Сначала он обратился к персидскому посланнику со словами:

— Ваше превосходительство простит небезупречность моего визита, но у меня есть дело крайне важное.

И, указывая на Фабра, он продолжал:

— Этот господин — искатель приключений, который путешествует с любовницей, переодетой по-мужски; он ложно выдаёт себя за посланника его величества христианского короля Франции; это известный мне заурядный марсельский купец. Я очень сожалею, что принуждён исполнить мой долг здесь, у вас, но мне приказывают это высшие выгоды короля. Жан Фабр, именем короля, я вас арестую.

Восточные нации в ту эпоху уступали во всём западным государствам, особенно Франции и Англии, которые держали себя по отношению к первым хозяевами, поэтому бедный персидский посланник был пристыжен и смотрел с тревогой на дверь, через которую первый секретарь должен был принести пропускной лист. Что касается до Фабра, то с первого же слова он вздрогнул от оскорбления и обнажил шпагу, готовый нанести ею пощёчину плашмя. Его скрытый гнев прорвался наружу.

— Презренный соблазнитель женщин, поставщик преступлений, вы явились слишком поздно. Здесь я под покровительством его величества персидского шаха, который потребует отчёт у нашего короля за ваше обращение со мною. Вы ничего более не можете сделать!

Ферриоль улыбнулся с жестоким состраданием.

— Вы тщетно взываете к августейшему покровительству, которое пришли искать сюда. Я угадал ваши планы и знаю, что пришёл вовремя, прежде чем какая бы то ни было официальная грамота была вам отдана. Если у вас есть королевская охранительная грамота, которую вы требовали, то покажите её мне. Если нет, то слишком поздно, и персидский шах не может ни помочь узнику французского короля, ни освободить его.

Персидский посланник не знал, что говорить, и ему казалось, что Ферриоль не превышает своих прав. Однако он попробовал застенчиво вмешаться, говоря:

— Но, сударь, моё слово...

— Слова ничего не значат, — грубо возразил ему Ферриоль, — и я преклоняюсь лишь пред форменным приказом государя, подписанным и с приложенной печатью. Вы прекрасно видите, что этот человек — в моём распоряжении.

В эту минуту маленькая дверь отворилась, и появился секретарь с приказом, который был уже совсем в порядке. Фабр сделал прыжок, вырвал грамоту из рук изумлённого секретаря и гордо возвратился к Ферриолю, смерив его с головы до ног и сказав:

— Я вас презираю, сударь, эта грамота была готова, и к ней приложена печать за минуту до вашего требования показать вам бумагу. Я — вне ваших ударов, и мы — равны. Вы знаете, что я вас насмерть ненавижу за прошедшее зло, которое вы мне причинили, и за вред, нанесённый моей чести. По-Видимому, теперь я помешал вашему честолюбивому плану, и я очень рад: это начало моего отмщения.

И, размахивая своей шпагой, которой не выпускал из рук, он прибавил:

— Если бы в вашей мерзкой личности я не дорожил уважением к моему королю и если бы ваше официальное звание не охраняло вашего существования против моих ударов, то я пригвоздил бы вас на этом месте, сударь, — это так же верно, как то, что я вас не ожидал здесь встретить.

От бешенства у Ферриоля выступила пена у рта; он также обнажил свою шпагу. Оба противника вызывающе посмотрели друг на друга; их взгляды, острые и блестящие, как клинки шпаги, скрестились.

Они жаждали прибегнуть к оружию, и персидскому посланнику пришлось вмешаться всем своим авторитетом, чтобы призвать их к спокойствию и напомнить им о собственном достоинстве.

Жан Фабр удалился, извинившись пред его превосходительством персидским посланником и выразив ему свою благодарность. Проходя пред Ферриолем и надевая с размашистым жестом свою треуголку, он гордо сказал:

— К вашим услугам, сударь.

На это Ферриоль ему ответил:

— Мы встретимся ещё, и будьте уверены, что я вас разыщу.

IX

В пяти милях от селения Эчмиадзин, вблизи турецкой и персидской границ, у источников Аракса и Евфрата, в непроницаемых лесах Гордиевых гор страна дика, пустынна, изрыта дождевыми потоками, скалиста и представляет поразительно величественную и страшную красоту. С запада на восток через эти запутанные лесные чащи только одна дорога — надо следовать по крутым берегам Аракса, заключённого между двумя высокими стенами гор, засаженных соснами и кедрами. По ту сторону горных гребней и макушек деревьев, растущих на горных склонах, преобладает равнина с расстилающимся на ней озером Ваном, у подножия легендарной горы Арарат, в тумане которой пред глазами охваченного воспоминаниями путешественника как будто ещё плавает громадное очертание Ноева ковчега, и представляется бородатый образ старого Ганга, сына Форгома и внука Ноя.

Узкий проход горы Арарат — самый опасный. Аракс кипит на дне оврага, в который как бы падают соседние склоны, почти отвесно. Там царствует полусвет, проникающий сквозь лес горных вершин; иногда случается среди белого дня видеть оттуда звёзды — так глубоко лежит долина. Дубы, сосны и кедры покрывают и унизывают своими старыми стволами обрывистые склоны гор; совсем наверху солнце воспламеняет и заставляет блестеть вечные ледники и снега.

Здесь дороги нет. Приходится пробираться по скалистым неровностям вдоль склона и пользоваться выровненными впадинами откосов, что заставляет делать изгибы и удлиняет путь. Иногда путь по этой незаметной тропинке преграждается стволами деревьев и ветвями плюща, которые приходится срубать. Время от времени гнилые ветки дряхлых деревьев ломаются, катятся потоком, увлекая за собою оторвавшиеся листья и вырванные кусты. Под кучей омертвелых листьев слышится воровской побег белок и медяниц, прикасающихся при этом к упавшим сучкам.

Несколько шагов пониже Аракс катит свои бурные волны, рассекаемые громадными камнями его ложа, которые показываются из воды, продырявливая его поверхность своими остроконечными верхушками, покрытыми блестящей водяной пылью и гладким влажным мхом. Течение ускоряется и усиливается, призываемое близким падением. Внезапно ложе реки сильно понижается; воды стремятся водопадом и на сто футов ниже снова принимают своё прежнее течение. Это не обычное падение реки, которая, встретив пустое пространство, бросается всей массой, образуя выпуклую водяную площадь, чтобы низринуться в нижний водоём среди облаков брызг, водяной пыли и капель, искрящихся на солнце, как драгоценные каменья при исполинском жонглировании. Здесь водяная площадь не покидает своей почвы: оба различные устья реки соединяются посредством длинной утёсистой покатости, которая несёт до конца тяжесть всей этой жидкой массы. Река не покидает своего ложа; оно только склоняется и спускается со своей тяжёлой ношей до низины холмика. Волны скользят с безумной быстротой вдоль этой наклонной плоскости и внизу снова принимают прямое течение с водоворотами и внезапными подскоками, которые ускоряют напор приобретённой быстроты. Местами на покатостях им мешают препятствия в виде обрушившихся больших кусков скал и ветром сброшенных деревьев в своей оболочке, почерневшей и блестящей, как шкурка толстой змеи; их ветви, расположившись между двумя скалами вроде распорок, поддаются и сгибаются в своём центре под толчками водопада. Одна сосна выросла вкось, в угле падения воды, и её жёсткая листва выходит из пенящихся волн, как железная раскрашенная пирамида. Вода ревёт и струится, спотыкается и опять поднимается, рассыпается белой пеной, течёт ровной, плоской лентой, светящейся, как серебряный позумент, между двумя острыми скалами, или округлённым валиком поднимается вокруг подводного камня, как края расщелины.