Уильям Джейкобс – Всемирный следопыт, 1927 № 05 (страница 16)
Легко понять, с какими затруднениями связано печатание книг и, особенно, газет на таком языке, где каждое новое слово требует особого знака.
Наборное отделение китайской типографии нисколько не похоже на наши наборные.
В то время как наш или европейский наборщик имеет дело всего с 30–40 буквами и 10 знаками препинания, китайскому наборщику приходится работать с десятью тысячами различных литер, из которых каждая выражает другое слово.
При этом надо заметить, что, в большинстве случаев, какой-нибудь незначительный шарик, крючок или точка, служат единственным отличием одного «знака» от другого, Так, например, «желтый» по-китайски значит «ноанд», слово же «ноанд», написанное несколько иначе, надо читать «царский», «высший», «священный».
Этот китайский арсенал печатных знаков расположен в шкафах, занимающих длинную галлерею, при чем все десять тысяч литер расположены не по алфавиту, но по выражаемым ими понятиям. Так, например, все названия животных находятся в одном месте, названия расстений — в другом и т. д.
Вместе со словами, которыми обозначаются животные и растения, помещаются также и слова, которыми обозначаются части животного. Так, например, возле литеры «корова» наборщику нужно искать литеру «рога», «вымя» и т. п.
Чтобы дать некоторое понятие о китайских иероглифах, приведем два-три примера: так, слово «человек» — по-китайски «жены» — изображается таким знаком: две черты, идущие вкось и суживающиеся кверху, как будто две ноги идущего человека. Две наискось поставленные и пересекающиеся черты будут означать уже «женщину», а изогнутая черта с небольшой пересекающейся горизонтальной черточкой — будет означать юношу или студента, согнувшегося над рабочим столом. Чтобы написать или напечатать слово «меланхолия» или «печаль», требуется два знака: один, изображающий «сердце», и другой, означающий «дверь», при чем слово «дверь» нужно ставить под знаком «сердце», если же мы поставим наоборот, то получится совсем другой смысл.
Не говоря уже о том, что от китайского наборщика требуется, таким образом, большое знание дела, его работа требует еще и очень утомительного физического труда: ему приходится бегать к различным шкафам бесконечной галлереи, подниматься вверх, нагибаться и отыскивать нужную литеру.
И все это надо успеть выполнить в одни сутки, чтобы можно было во-время выпустить номер ежедневной газеты.
Вследствие того, что огромное большинство китайского народа не может, конечно, выучить и запомнить все десять тысяч знаков китайской азбуки, после революции 1911 г. некоторые передовые китайские ученые реформировали китайскую письменность и оставили для газет и популярных книг только тысячи три знаков — наиболее употребительных и понятных народным массам.
В настоящее время китайский наборщик и оперирует, по большей части, с этими тремя тысячами знаков. Но и при таком количестве знаков работа китайского наборщика очень утомительна, а китайские газеты и журналы мало понятны большинству китайских крестьян и рабочих, у которых запас слов и понятий сравнительно ограничен. Конечно, это сильно тормозит общее развитие китайского народа.
Многие китайские революционеры задумываются сейчас над вопросом о китайском алфавите и его дальнейшем упрощении или даже замене китайских иероглифов простыми и немногочисленными буквами европейских народов.
ОЖИВШИЕ МУМИИ
Экскурсия студентов-датчан достигла дверей психиатрической клиники. Ее принял инспектор Ротткэй. Проведя студентов по узкому коридору, мимо вооруженных вениками и ведрами обитателей больницы в темных халатах, доходивших почти до пят, инспектор ввел экскурсантов в приемную. Здесь им пришлось ожидать, — пока инспектор разыскивал доцента.
Приемная представляла большую, со вкусом отделанную комнату, обставленную глубокими креслами. Вдоль стен, покрытых дубовой панелью, шли длинные ряды книжных полок. За открытым окном виднелась яркая зелень находившегося при клинике сада. Шестеро студентов-иностранцев, расположившись в низких, удобных креслах, с любопытством оглядывали обстановку клиники.
Через несколько минут в дверях показалась высокая худощавая фигура человека с мощным, прекрасно очерченным лбом и седой остроконечной бородкой.
— Профессор Ястроу, — проговорил он, слегка поклонившись.
Услышав это прославленное имя, студенты быстро поднялись с мест и почтительно вытянулись.
— Пожалуйста, сидите! — проронил профессор с усталой, слегка небрежной вежливостью. Он посмотрел кругом. — Коллега Геберлейн заставляет себя ждать…
Взгляд Ястроу был пристален, но в то же время далек и словно рассеян, что придавало странное обаяние его облику— начиная с неслышной легкости движений и кончая усталой хрупкостью негромкого голоса.
— Ну, обход мы все-таки начнем, когда придет мой коллега, — сказал он, вынимая из лежавшего на столе портсигара папиросу. — Расскажите мне пока, где вы побывали до сих пор? Что осмотрели?
Старший из курсантов, едва успевший сесть, поднялся снова.
— В Берлине, в Бреславле…
— Сидите, говорю вам, — прервал его Ястроу, усаживая гостя не лишенным повелительности жестом тонкой белой руки. Непринужденная любезность профессора рассеяла, наконец, северную чопорность и неповоротливый формализм его гостей.
— Затем мы осматривали знаменитый Геттингенский университет. Теперь хотим ознакомиться с вашей образцовой клиникой.
— Да ведь она ничем не отличается от других…
Студент Аксель Мунд из Копенгагена смутился и покраснел.
— Напротив, мы здесь видим много нового. Вот, например, здесь… нам бросилось в глаза… — говоривший повернулся к спутникам, точно желая заручиться их поддержкой, — то, что профессор носит такую же одежду, как и больные. Это исключительно гениальная выдумка! Недоверие психически больного к врачу, которая так неуместно разжигается и подчеркивается еще и одеждой… здесь этого нет…
Профессор Ястроу бегло взглянул на свой темно-синий халат и с усмешкой обратился к аудитории:
— Ну, если вы такую мелочь считаете достойной изучения… Нет, мои друзья, если вы действительно хотите учиться новому, вам придется пропутешествовать дальше… на юг Франции, например… в Прованс. Собственно говоря, я, лично, никогда не слыхал, чтобы там был университет. О работах, идущих оттуда, — тоже. И вы не слыхали, не правда ли? Только в Арле есть маленький исследовательский институт при старинном городском музее, с одним единственным ученым, единственным в своем роде, исключительным ученым, профессором Де-Боди. Неизвестен? О, нет! И я, пожалуй, могу вам кое-что о нем рассказать… Коллега Геберлейн сегодня особенно неаккуратен…
Профессор зажег новую папиросу и несколько раз затянулся. На его лице лежал отраженный — шедший из сада — свет.
— Как я говорил уже, — продолжал он, — об Арльском институте я не слыхал ничего. И тем более я был поражен, когда случайно забрел в музей, который, кстати сказать, запущен так, как не могла бы себе представить самая смелая фантазия, — я нашел рядом с залами, заключавшими в себе собрание древностей, настоящий рабочий кабинет. Там, в полутемном, насквозь пропитанном пылью и грязью углу сидел профессор Де-Боди около египетской мумии. Саркофаг был раскрыт, и профессор громко читал нечто вроде упражнений в произношении. Да, да, не удивляйтесь! Сперва предложения со звуком «а», затем такие, где преобладали другие гласные, одним словом — род тех упражнений, на которых актер изощряет дикцию. Я не хотел мешать знаменитому психиатру, работу которого изучал с такой пользой для себя, но мои ботинки скрипнули, он меня заметил, — и нам пришлось раскланяться. Оба мы узнали друг друга по портретам, помещенным в специальных журналах.
После первых же фраз наступило замешательство: я почувствовал, что Де-Боди раздражен до крайности и близок к тому, чтобы без церемоний выпроводить меня из комнаты. Однако, под давлением странного, даже болезненного любопытства, я подходил к мумии все ближе, в то время как Де-Боди явно старался этому воспрепятствовать.
— Что вы здесь делаете, коллега? — вырвался у меня нескромный вопрос.
Мы оба уставились взглядом в открытое обиталище мумии.
Мертвец лежал распеленутый, с закрытыми глазами, высохший так, что его землисто-коричневое тело казалось принадлежащим мальчику, хотя, несомненно, это было тело взрослого мужчины. Кожа походила на пергамент — и около выступающих костей натягивалась так, что, казалось, готова была лопнуть. Де-Боди поднял на меня зеленоватые глаза.
«Я работаю над гигиеной мертвых»— почти враждебно ответил он… Угодно вам слушать дальше, господа?
Студенты не ответили ни слова: они сидели, боясь проронить хоть один звук. Профессор Ястроу слегка улыбнулся, видимо, довольный впечатлением от рассказа. Затем внезапно он повернул к саду оживленное страстным наплывом мыслей лицо, — и эта зеленая глубь сняла с его лица краску и жутко углубила глазные впадины.
«Гигиена мертвых… — сказал мне Де-Боди и продолжал далее: — Египтяне постигли ее… И только для нас утеряно знание того, что мертвые совсем не мертвы, что о них нужно заботиться — и тогда, путем тщательно выполненных, хотя и утомительных манипуляций, можно привести их к состоянию, которое, правда, не может быть названо жизнью, — по крайней мере с точки зрения современных понятий, — но в то же время и не есть смерть. То, что мы неточно называем смертью, по моим изысканиям представляет только могущее стать преходящим состояние ослаблен и я жизненных функций, — правда, глубоко поражающее организм, но не неизлечимое, как это мы утверждаем, слишком поспешно укладывая мертвых в гроб и зарывая их, как животных.