Уильям Джейкобс – Призраки (страница 15)

— Он действительно так красив?

— Он чуть старше и печальнее, вот и вся разница. Когда мы поженились, он выглядел точно так, — на миг она помедлила и затем почти с горечью выпалила: — Согласитесь, в такого человека легко влюбиться! Какая женщина — в этом или ином мире — устоит перед ним?

Бедное дитя! Я видела, как она терзается, и догадывалась, что ей нужно кому-то излить душу. Но до чего же странно, что она вынуждена откровенничать с незнакомым человеком! Я спросила себя, почему такая богатая и привлекательная женщина может чувствовать себя несчастной. Бедность приучила меня считать, что деньги — это первооснова счастья, и все же миссис Вандербридж, несмотря на природную красоту и окружающую роскошь, несомненно, пребывала в подавленном состоянии. Я ощутила, как мгновенно закипает во мне ненависть к мистеру Вандербриджу, ведь в чем бы ни заключалась тайная трагедия их брака, я инстинктивно чувствовала, что виновна в ней не жена. Она была так мила и обаятельна, словно все еще была единогласно избранной королевой красоты в пансионе для юных девиц, поэтому в глубине моей души поселилась уверенность, не требующая доказательств, что не ее нужно винить, а если не ее, тогда, во имя Господа, кого еще, кроме мужа?

Через несколько минут кто-то заглянул к ней в гости на чай, а я отправилась в свою комнату и достала из чемодана синее платье из тафты, купленное на свадьбу сестры. Я все еще разглядывала его с некоторым сомнением, когда раздался стук в дверь: это горничная с грустным лицом принесла мне чашку чая. Она поставила поднос на стол, но все не уходила, нервно комкая в руках салфетку и ожидая, когда же я оставлю в покое распакованный чемодан и сяду в мягкое кресло, которое она подвинула поближе к торшеру.

— Как вам миссис Вандербридж? — спросила она отрывисто, и в ее голосе замерла тревожная нотка. Подобная нервозность и странное выражение лица заставили меня поглядеть на нее внимательнее. В этом доме, судя по всему, буквально все, начиная с хозяйки, желали поинтересоваться моим мнением. Даже молчаливая горничная обрела, наконец, голос, чтобы приступить к расспросам.

— По-моему, она самая красивая женщина, какую мне только доводилось видеть, — ответила я после секундного колебания. В конце концов, нет ничего дурного в том, что я скажу, как восхищена ее хозяйкой.

— Да, она хороша собой, все так считают, и характер такой же приятный, как черты лица… — да она, оказывается, на самом деле весьма говорлива… — Никогда я не служила такой милой и добросердечной леди. Она не всегда была богатой — наверное, поэтому никогда не ведет себя грубо или эгоистично и много времени проводит в заботах о других людях. Шесть лет прошло с тех пор, как я живу с ней в одном доме — с первого дня ее замужества, и все это время никогда не слышала от нее дурного слова.

— Охотно верю. Она должна быть довольна жизнью — у нее есть все…

— Должна быть… — горничная понизила голос и настороженно оглянулась на дверь, которую закрыла за собой, когда вошла. — Должна быть, но это не так. Никогда я не видела человека столь несчастного, как она в последнее время… с прошлого лета. Наверное, не стоило затевать этот разговор, но я так долго ни с кем не делилась своими подозрениями, что они нестерпимо мучают меня. Я не могла бы любить ее больше, будь она моей сестрой, и все же я смотрю, как она терзается день за днем, и не говорю ни слова — даже ей. Как я могу себе позволить такую вольность!

С этими словами, рухнув на ковер у моих ног, она закрыла лицо ладонями в непритворном страдании. Сочувственно потрепав ее по плечу, я подумала, какой замечательной женщиной была хозяйка дома, если слуги так сильно привязаны к ней.

— Вы должны понимать: я здесь чужая и едва знаю миссис Вандербридж, а с ее мужем и вовсе не знакома, — предупредила я, поскольку всегда, насколько это возможно, старалась избегать откровений прислуги.

— Но мне кажется, вам можно доверять, — я видела, что нервы у горничной напряжены до предела, как и у хозяйки. — А ей нужен человек, способный помочь. Нужен настоящий друг — тот, кто будет на ее стороне, несмотря ни на что.

И снова, как было в комнате внизу, у меня промелькнуло подозрение, что я попала в дом, где люди злоупотребляют алкоголем или принимают странные лекарства — а может, и вовсе поголовно сошли с ума. Мне доводилось слышать о таких случаях.

— Но чем я могу ей помочь? Она не доверится мне, а даже если будет откровенной, что я смогу сделать для нее?

— Вы можете быть рядом и наблюдать. Встать на защиту… если заметите какую-то угрозу, — она поднялась с пола и стояла, вытирая покрасневшие глаза краешком салфетки. — Я не знаю, что это за опасность, но уверена, что она есть. Пусть даже незримая.

Да, несомненно, все в этом доме сумасшедшие, иного объяснения быть не может. Сцена выглядела невероятно. Я все повторяла себе, что такого в жизни не бывает. Даже в книгах такого не напишут — слишком уж неправдоподобно.

— А как же муж?.. Это он должен ее защищать.

Горничная одарила меня тоскливым взглядом:

— И защитил бы, если бы мог. Он не виноват… не надо так думать. Он один из лучших людей на свете, но помочь ей не в силах. Не в силах, потому что не знает, не догадывается, в чем дело.

Где-то звякнул колокольчик, и, подхватив пустой поднос, она задержалась, чтобы напоследок бросить мне умоляюще:

— Отведите беду, если увидите ее.

Когда горничная ушла, я закрыла за ней дверь и включила все лампы в комнате. Действительно ли над домом сгущалась тень какой-то трагической тайны, или все просто сошли с ума, как мне показалось вначале? Дурное предчувствие, смутное ощущение тревоги, возникшее в тот момент, когда у меня за спиной лязгнули окованные железом двери, накатило снова, когда я осталась одна в приглушенном сиянии затененного электрического света. Что-то было не так. Кто-то заставлял страдать красавицу-хозяйку, и кто же, во имя здравого смысла, мог это быть, кроме мужа? Но горничная-то назвала его «одним из лучших людей на свете», и невозможно было сомневаться в надрывной искренности ее голоса. Пожалуй, загадка была слишком сложна для меня. В конце концов, я со вздохом решила временно отбросить бесплодные раздумья… с тревогой ожидая того часа, когда придется сойти вниз и познакомиться с мистером Вандербриджем. Я чувствовала, что возненавижу его всей душой с первого же взгляда.

Однако в восемь часов, когда я неохотно спустилась к ужину, меня ждал сюрприз. Мистер Вандербридж поприветствовал меня с такой теплотой, что я, едва посмотрев ему в глаза, поняла: в его характере нет злобы или порочности. Он действительно оказался удивительно похожим на мужчину с портрета, увиденного мною на выставке, и хотя выглядел старше того итальянского вельможи, у него был столь же задумчивый вид. Конечно, я не художник, но частенько предпринимаю попытки читать по лицам характер разных людей. В данном случае не нужно было обладать особенно острой наблюдательностью, чтобы распознать, что за человек мистер Вандербридж — даже сейчас его лицо кажется мне самым благородным, какое я только видела. Но при отсутствии некоторой проницательности вряд ли мне удалось бы заметить тайную печаль в его облике: лишь когда он впадал в задумчивость, эта грусть омрачала его черты, а в остальное время мистер Вандербридж казался оживленным и даже веселым, и в его темных выразительных глазах загорался порой неукротимый огонек иронии. Судя по тем взглядам, которыми он обменивался с женой, в их отношениях не было недостатка в любви или нежности — как с его, так и с ее стороны. Очевидно, что он все еще горячо любил супругу, как и до свадьбы, и это внезапное открытие еще более затруднило разгадку той тайны, которая окутывала их. Кто же был виновен в том, что какая-то зловещая тень нависла над домом? Кто, если не он и не она?

А тень определенно существовала — сумрачная, неведомая. Я чувствовала ее присутствие, пока мы вели разговор о войне и отдаленных перспективах заключения мира этой весной. Миссис Вандербридж выглядела совсем юной и хорошенькой в белом атласном платье с ниткой жемчуга на груди, но ее фиалковые глаза в неверном мерцании свечей казались почти черными, и странное ощущение посетило меня, что это цвет ее мыслей, тревожных вплоть до отчаяния. Несомненно, впрочем, что она старалась ни словом, ни вздохом не выдать мужу своей озабоченности. Что-то разделяло их, несмотря на взаимную привязанность, — неизъяснимый трепет, некое беспокойство, опасение. То, что я ощущала с того момента, как вошла в этот дом; то, что я слышала в полном слез голосе горничной. Едва ли можно было назвать это чувство ужасом, поскольку было оно слишком уж неопределенным, слишком неуловимым для такого громкого имени; тем не менее, после нескольких месяцев покоя ужас — вот единственное слово, которое мне приходит в голову, когда я пытаюсь описать атмосферу, царившую в доме.

Никогда еще я не видела столь великолепно сервированного стола и с удовольствием разглядывала и камчатное полотно скатерти, и хрустальные бокалы, и столовое серебро… в центре стола красовалась серебряная ваза с хризантемами, я точно помню… как вдруг заметила, что миссис Вандербридж обернулась и бросила тревожный взгляд на открытую дверь, за которой виднелась лестница. Беседа протекала весьма оживленно, и я как раз что-то сказала мистеру Вандербриджу, но он неожиданно впал в некое подобие транса и задумчиво смотрел поверх своей суповой тарелки на пышный букет желтых и белых хризантем. Мне пришло в голову, что он погружен в размышления о какой-то финансовой проблеме, и я вслух выразила сожаление, что осмелилась побеспокоить его. Однако, к моему удивлению, он тут же откликнулся, как ни в чем не бывало, и я увидела — или мне только почудилось, — что миссис Вандербридж вознаградила меня признательным взглядом, полным облегчения. Не помню, о чем мы говорили дальше, но течение приятной беседы ничем более не нарушалось до тех пор, пока мы наполовину не разделались с ужином. Подали жаркое, и я как раз подкладывала себе картошки на тарелку, когда осознала, что мистер Вандербридж снова погрузился в глубокую задумчивость. На сей раз он едва ли слышал голос жены, когда она обращалась к нему, и я видела, что черты его искажены печалью, а устремленный в небытие взор исполнен невыразимой тоски. Тут я снова заметила, как миссис Вандербридж нервно оглядывается в сторону холла, и, к превеликому изумлению, обнаружила, что какая-то женщина приближается к дверям по старинному персидскому ковру и входит в столовую. Я была удивлена, почему она ни с кем не заговорила — просто опустилась в кресло напротив мистера Вандербриджа и развернула салфетку. Гостья выглядела совсем юной, моложе миссис Вандербридж, и, хоть не блистала красотой, но отличалась редкостным изяществом. На ней было серое платье — из материи более мягкой и облегающей, чем шелк, переливающейся подобно вечерней дымке, а разделенные на прямой пробор волосы струились как ночная тьма по обе стороны лба. Не похожая ни на кого из женщин, виденных мною прежде, она казалась настолько хрупким, неземным созданием, словно растаяла бы от одного прикосновения. Даже по прошествии нескольких месяцев не могу описать, почему она одновременно вызывала у меня жгучий интерес и чувство неприязни.