Уильям Дюрант – Возрождение (страница 65)
К 1481 году Перуджино, которому уже исполнилось тридцать пять лет, завоевал достаточную репутацию, чтобы Сикст IV пригласил его в Рим. В Сикстинской капелле он написал несколько фресок, из которых лучше всего сохранилась картина «Христос, вручающий ключи Петру». Она слишком формальна и условна в своей симметричной композиции; но здесь, впервые в живописи, воздух с его тонкими градациями света становится отчетливым и почти осязаемым элементом картины; драпировки, столь стереотипные у Бонфигли, здесь подтянуты и сморщены в жизнь; А несколько лиц доведены до поразительной индивидуальности — Иисус, Петр, Синьорелли и, не в последнюю очередь, крупный, ростовой, чувственный, бесстрастный лик самого Перуджино, превращенного по случаю в ученика Христа.
В 1486 году Перуджино снова оказался во Флоренции, поскольку в архивах города сохранилась запись о его аресте за преступное нападение. Он и его друг замаскировались и, вооружившись дубинками, поджидали в темноте декабрьской ночи избранного врага. Их обнаружили прежде, чем они успели причинить вред. Друг был изгнан, а Перуджино оштрафован на десять флоринов.15 После очередного перерыва в Риме он открыл боттегу во Флоренции (1492), нанял помощников и начал создавать картины, не всегда тщательно законченные, для близких и дальних заказчиков. Для братства Джезуати он сделал «Пьета», чья меланхоличная Дева и задумчивая Магдалина должны были быть повторены им и его помощниками в сотне вариаций для любого процветающего учреждения или человека. Мадонна со святыми попала в Вену, другая — в Кремону, третья — в Фано, еще одна — Мадонна во славе — в Перуджу, третья — в Ватикан; еще одна находится в Уффици. Соперники обвиняли его в том, что он превратил свою мастерскую в фабрику; они считали скандальным, что он так разбогател и разжирел. Он улыбался и поднимал цены. Когда Венеция пригласила его расписать две панели в герцогском дворце, предложив 400 дукатов (5000 долларов?), он потребовал 800, а когда их не получили, остался во Флоренции. Он цеплялся за наличные, а кредиты пускал на ветер. Он не делал вид, что презирает богатство; он решил не голодать, когда его кисть начала дрожать; он купил недвижимость во Флоренции и Перудже и был обязан приземлиться хотя бы на одну ногу после любого переворота. Его автопортрет в Камбио в Перудже (1500) — удивительно честная исповедь. Пухлое лицо, крупный нос, волосы, небрежно ниспадающие из-под тесной красной шапочки, глаза спокойные, но проницательные, губы слегка презрительные, тяжелая шея и мощный каркас: это был человек, которого трудно обмануть, готовый к битве, уверенный в себе и не имеющий высокого мнения о человеческой расе. «Он не был религиозным человеком, — говорит Вазари, — и никогда бы не поверил в бессмертие души».16
Его скептицизм и коммерческий подход не мешали ему иногда проявлять щедрость,17 или создать некоторые из самых нежных набожных картин эпохи Возрождения. Он написал милую Мадонну для Чертозы ди Павия (ныне в Лондоне); а Магдалина, приписываемая ему в Лувре, настолько справедливая грешница, что не нужно божественного милосердия, чтобы простить ее. Для монахинь Санта-Клары во Флоренции он написал «Погребение», в котором женщины обладают редкой красотой черт, а лица стариков подвели итог своей жизни, и линии композиции встретились на бескровном трупе Христа, а пейзаж со стройными деревьями на скалистых склонах и далеким городом на тихой бухте навеял атмосферу спокойствия на сцену смерти и скорби. Этот человек умел не только рисовать, но и продавать.
Его успех во Флоренции окончательно убедил перуджийцев в его ценности. Когда купцы Камбио решили украсить свой Колледжо, они опустошили свои карманы от запоздалой щедрости и предложили это задание Пьетро Ваннуччи. Следуя настроениям эпохи и предложениям местного ученого, они попросили украсить зал для аудиенций сочетанием христианских и языческих сюжетов: на потолке — семь планет и знаки зодиака; на одной стене — Рождество Христово и Преображение; на другой — Вечный Отец, пророки и шесть языческих сивилл, предваряющих работы Микеланджело; на третьей стене — четыре классические добродетели, каждая из которых проиллюстрирована языческими героями: Благоразумие — Нума, Сократ и Фабий; Справедливость — Питтак, Фурий и Траян; Стойкость — Луций, Леонид и Гораций Кодекс; Воздержание — Перикл, Цинциннат и Сципион. Все это, судя по всему, было выполнено Перуджино и его помощниками, включая Рафаэля, в 1500 году, в тот самый год, когда междоусобица Бальони захлестнула улицы Перуджи. Когда кровь была смыта, горожане могли стекаться сюда, чтобы увидеть новую красоту Камбио. Возможно, они находили языческих богатырей немного деревянными и хотели, чтобы Перуджино показал их не позирующими, а вовлеченными в какое-то действие, которое придало бы им жизни. Но Давид был величественным, Эритрейская Сибилла — почти такой же грациозной, как рафаэлевская Мадонна, а Вечный Отец — удивительно хорошей концепцией для атеиста. На этих стенах, на шестидесятом году жизни, Перуджино достиг полноты своих сил. В 1501 году благодарный город сделал его муниципальным приором.
После этого зенита он быстро пошел на спад. В 1502 году он написал «Венчание Богородицы», которому Рафаэль подражал два года спустя в Спозалицио. Около 1503 года он вернулся во Флоренцию. Его не обрадовало то, что в городе кипит шум по поводу «Давида» Микеланджело; он был среди художников, вызванных для обсуждения того, где должна быть размещена фигура, и его мнение было отвергнуто самим скульптором. Встретившись вскоре после этого, они обменялись оскорблениями; Микеланджело, которому тогда было двадцать девять лет, назвал Перуджино тупицей и заявил, что его искусство «древнее и абсурдное».18 Перуджино подал на него в суд за клевету, но не получил ничего, кроме насмешек. В 1505 году он согласился закончить для «Аннунциаты» «Изложение», начатое покойным Филиппино Липпи, и добавить к нему «Успение Богородицы». Он закончил работу Филиппино с мастерством и быстротой; но в «Успении» он повторил столько фигур, которые использовал в предыдущих картинах, что флорентийские художники (все еще завидовавшие его кундам) осудили его за нечестность и леность. В гневе он покинул город и поселился в Перудже.
Неизбежное поражение возраста от молодости повторилось, когда он принял приглашение Юлия II украсить комнату в Ватикане (1507). Когда он уже немного продвинулся, появился его бывший ученик, Рафаэль, и сметал все на своем пути. Перуджино покинул Рим с тяжелым сердцем. Вернувшись в Перуджу, он искал заказы и продолжал работать до конца. Он начал (1514) и, по-видимому, закончил (1520) сложный алтарный образ для церкви Сант-Агостино, в котором вновь излагается история Христа. Для церкви Мадонны делле Лагриме в Треви он написал (1521) Поклонение волхвов, которое, несмотря на некоторую парализованность рисунка, является удивительным произведением для семидесятипятилетнего человека. В 1523 году, когда он писал картину на в соседнем Фонтиньяно, он пал жертвой чумы или, возможно, умер от старости и усталости. По преданию, он отказался от последних таинств, заявив, что предпочитает посмотреть, что произойдет на том свете с упрямой нераскаянной душой.19 Он был похоронен в неосвященной земле20.
Всем известны недостатки живописи Перуджино — преувеличенные чувства, тоскливая и искусственная набожность, стереотипные овальные лица и волосы, украшенные лентами, головы, регулярно склоненные вперед в знак скромности, даже у сурового Катона и смелого Леонида. Европа и Америка могут показать сотню Перуджино этого повторяющегося типа; мастер был скорее плодовит, чем изобретателен. Его картинам не хватает действия и жизненной силы; они отражают скорее потребности умбрийской набожности, чем реалии и значимость жизни. И все же в них есть многое, что может порадовать душу, достаточно зрелую, чтобы преодолеть утонченность: живое качество света, скромная прелесть женщин, бородатое величие стариков, мягкие и спокойные цвета, благодатные пейзажи, покрывающие миром все трагедии.
Когда Перуджино вернулся в Перуджу в 1499 году после долгого пребывания во Флоренции, он привнес в умбрийскую живопись техническое мастерство, но не критический талант флорентийцев. После смерти он преданно передал эти навыки своим соратникам и ученикам — Пинтуриккьо, Франческо Убертино «II Бачиакка», Джованни ди Пьетро «Ло Спанья» и Рафаэлю. Мастер выполнил свою задачу: он обогатил и передал свое наследие, а также подготовил ученика, который должен был превзойти его. Рафаэль — это Перуджино, безупречный, совершенный и законченный.
ГЛАВА IX. Мантуя 1378–1540
I. ВИТТОРИНО ДА ФЕЛЬТРЕ
МАНТУА повезло: на протяжении всего Ренессанса здесь была только одна правящая семья, и ее избавили от потрясений, связанных с революциями, убийствами при дворе и государственными переворотами. Когда Луиджи Гонзага стал capitano del popolo (1328), власть его дома была настолько прочной, что он мог время от времени покидать свою столицу и наниматься в другие города в качестве генерала — обычай, которому следовали его преемники на протяжении нескольких поколений. Его праправнук Джанфранческо I был возведен в достоинство маркиза (1432) их теоретическим государем императором Сигизмундом, и этот титул стал наследственным в семье Гонзага, пока не был заменен на еще более высокий титул герцога (1530). Джан был хорошим правителем. Он осушал болота, развивал сельское хозяйство и промышленность, поддерживал искусство и привез в Мантую для воспитания своих детей одного из самых благородных деятелей в истории образования.