Уильям Дюрант – Возрождение (страница 176)
Самые интересные портреты Тициана — его собственные. Он изображал себя несколько раз, наконец, в возрасте восьмидесяти девяти лет. Стоя перед этим автопортретом в Прадо, мы видим лицо, изрезанное и все же очищенное потоком бесчисленных дней; тюбетейку, не совсем закрывающую белые волосы; рыжую бороду, почти закрывающую лицо; крупный нос, дышащий силой; голубые глаза, немного мрачные, видящие смерть ближе, чем она была на самом деле; руку, хватающую кисть — великую художественную страсть, еще не растраченную. Именно он — не дожи, не сенаторы, не купцы — был властелином Венеции на протяжении полувека, подарив бессмертие преходящим аристократам и королям и возведя свой город в один ряд с Флоренцией и Римом в истории Возрождения.
Теперь он был богатым человеком, хотя воспоминания о ранней неуверенности в себе заставляли его быть до конца жадным. Венеция освободила его от некоторых налогов «из уважения к его редким достоинствам».24 Он носил элегантную одежду и жил в комфортабельном доме с просторным садом, выходившим на лагуну; мы представляем его там, развлекающим поэтов, художников, представителей голубых кровей, кардиналов и королей. Любовница, на которой он женился в 1525 году, после рождения от нее двух сыновей, умерла в 1530 году, и он вновь обрел свободу, которой наслаждался почти полвека. Его дочь Лавиния была его радостью и гордостью, и он делал любовные портреты ее, даже в зрелом возрасте; но она тоже умерла через несколько лет после его женитьбы. Один из сыновей, Помпонио, стал никчемным пустозвоном, опечалив сердце старика; другой, Орацио, написал несколько утраченных картин и, вероятно, участвовал в работах, приписываемых последним годам жизни его отца. Возможно, тогда ему помогал еще один ученик Тициана — Доменико Теотокопулос, «Эль Греко», хотя в пышных фигурах и радостных сценах Тициана нет никаких признаков этого.
До глубокой старости он рисовал почти каждый день и находил в искусстве свое единственное надежное счастье. Там он знал, что он мастер, что весь мир признает его, что его рука не утратила ни хитрости, ни остроты глаза; даже его интеллект, как и воображение, казалось, сохранили свою силу до конца. Некоторые покупатели жаловались, что эти последние картины были отправлены им незаконченными, но даже в этом случае они были чудесами. Вероятно, ни один другой художник — за исключением Рафаэля — не обладал таким техническим мастерством, таким контролем цвета и фактуры, таким волшебством пестрого света. Его недостатки заключались в быстроте исполнения, иногда в небрежности рисунка; большинство его предварительных эскизов были предварительными; но, когда он находил время, он мог создать такое чудо, как рисунок пером Медоро и Анжелики в музее Бонна в Байонне. В портретной живописи ему приходилось работать быстро, поскольку его объекты были слишком нетерпеливы и заняты, чтобы давать ему долгие или частые сеансы; поэтому он делал быстрый набросок и писал по нему, возможно, вкладывая в лицо и голову объекта больше, чем было на самом деле. В других картинах, кроме портретов, он слишком много внимания уделял физическим чертам и редко улавливал духовную сущность; по глубине прозрения и чувства он не мог сравниться с Леонардо или Микеланджело. Но как здорово его искусство по сравнению с их! Никаких ненормальных интровертных раздумий, никакого вулканического ропота на природу мира и человека; Тициан принимал мир таким, каким он его находил, принимал мужчин такими, какими он их находил, принимал женщин такими, какими он их находил, и наслаждался ими всеми. Он был откровенным язычником, который с восторгом созерцал женскую архитектуру на протяжении девяноста лет; даже его «Девы» здоровы, счастливы и юны. Нищета, горе и неустроенность жизни не нашли места в искусстве Тициана; за исключением нескольких мученических смертей и распятий, все вокруг — красота и радость.
Он старел, пока писал картины, и прожил четверть века после обычного срока жизни. На восемьдесят восьмом году жизни он отправился в Брешию и принял трудный заказ на роспись потолка во дворце коммуны. Вазари, навестив его на девяностом году жизни, застал его за работой с кистью в руках. В девяносто один год он написал портрет Якопо да Страда (Вена), блестящий по цвету, сильный по характеру. Но вот, наконец, его рука начала дрожать, глаза ослабли, и он почувствовал, что пришло время для благочестия. В 1576 году, в возрасте девяноста девяти лет, он согласился написать «Погребение Христа» для церкви Фрари в обмен на место для погребения, где уже висели две его величайшие работы. Он не успел закончить картину, и ему не хватило одного года, чтобы дожить до столетия. В тот год в Венеции разразилась чума; каждый день умирало по двести человек, четвертая часть населения погибла от моровой язвы. Сам Тициан умер во время чумы, вероятно, не от нее, а от старости (26 августа 1576 года). Правительство отменило запрет на публичные собрания, чтобы устроить ему государственные похороны. Его похоронили в Санта-Мария-Глориоза-де-Фрари, как он того и желал. Это был конец великолепной жизни и чудесной эпохи.
IV. ТИНТОРЕТТО: 1518–94
Это был не совсем конец, ведь почти такому же великому по силе и духу человеку оставалось жить еще восемнадцать лет, и ему еще предстояло нарисовать свой Рай.
Якопо Робусти был сыном красильщика, отсюда и уменьшительное прозвище, под которым причудливые итальянцы вписали его в историю. Он действительно стал не только великим колористом, но и тинтором; но фамилия вполне соответствовала ему, ибо только крепкая душа могла выжить в той долгой борьбе, которую пришлось вести Якопо за признание.
Почти первое упоминание о нем — это то, что в неизвестном возрасте он поступил в ученики к Тициану и был уволен через несколько дней. Карло Ридольфи, писавший столетие спустя, рассказывает об этом инциденте с точки зрения потомков Тинторетто:
Когда Тициан вернулся домой и вошел в комнату, где находились его ученики, он увидел несколько бумаг, торчащих из стола; увидев на них нарисованные фигуры, он спросил, кто их сделал. Якопо робко ответил, что они сделаны его рукой. Тогда Тициан, предвидя с самого начала, что мальчик станет очень способным человеком и принесет ему неприятности в искусстве, нетерпеливо, как только поднялся наверх и отложил мантию, велел Джироламо Данте, своему главному ученику, немедленно запретить Якопо в доме. Так маленькая нотка ревности действует в человеческих сердцах.25
Мы хотели бы отвергнуть эту историю, но Аретино, близкий друг Тициана, упоминает об этом инциденте в письме от 1549 года. Увольнение — это факт, а вот интерпретация проблематична. Трудно поверить, что Тициан, который уже был королевским живописцем, когда Якопо было всего двенадцать лет, мог ревновать к такому гипотетическому конкуренту, или что он мог увидеть будущего Тинторетто в рисунках ученика, только что принятого в его школу. Возможно, что рисунки оскорбили Тициана скорее своей небрежностью, чем совершенством; небрежность в рисунках оставалась недостатком Тинторетто на протяжении многих лет. Якопо всю жизнь выражал большое восхищение Тицианом, дорожил картиной, которую подарил ему Тициан, и повесил на стене своей мастерской постоянное напоминание о том, чего он стремился достичь в живописи: «Замысел Микеланджело и цвет Тициана».26
Согласно Ридольфи и традиции, после ухода Тициана Якопо не получал никакого образования, а учился сам, усердно копируя и экспериментируя. Он препарировал тела, чтобы изучить анатомию. Он с хищной жадностью наблюдал почти за каждым предметом, который попадался ему на глаза, решив запечатлеть его во всех деталях на той или иной своей картине. Он делал модели из воска, дерева или картона, одевал их и рисовал со всех сторон, чтобы найти способ изобразить три измерения в двух. Он делал и присылал ему слепки с античных мраморов во Флоренции и Риме, со статуй Микеланджело; он устанавливал эти слепки в своей студии и писал их изображения в разнообразных тенях и светах. Он был очарован изменениями, производимыми в облике предметов при изменении количества, характера и падения света; он сделал сотню картин при освещении лампой или свечой; он слишком полюбил тусклые фоны и тяжелые тени; он стал специалистом по изображению игры света и тени на руках, лицах и портьерах, зданиях, пейзажах и облаках. В борьбе за совершенство он не оставлял без внимания ни одного камешка.
Тем не менее, в его работах присутствовала нетерпеливая поспешность и отсутствие законченности — возможно, это было наказание за самообучение, — что отсрочило публичное признание его искусства. В течение многих лет после достижения зрелого возраста ему приходилось выпрашивать возможности. Он расписывал мебель, фрески на фасадах домов, умолял строителей сделать ему декоративные работы за низкую плату и пытался продать свои картины, выставляя их на площади Святого Марка.27 Все хотели Тициана, а Тициан и Аретино следили за тем, чтобы никто не мог получить никого, кроме Тициана, или, если Тициан был занят, Бонифацио Веронезе. Якопо, должно быть, обиделся на живописное потворство Аретино, но позже, когда великий Бич пришел к нему за портретом, художник достал из кармана внушительный пистолет, сделал вид, что измеряет им величественные размеры Аретино, и насладился испугом могущественного шантажиста;28 После этого перо Пьетро стало вежливым с Тинторетто. Когда Якопо заметил огромные нерасписанные стены хора в церкви Мадонны дельи Орто высотой в пятьдесят футов, он предложил покрыть их наготу фресками за 100 дукатов ($1250?); тогда венецианские живописцы пожаловались, что он «вредит ремеслу», занижая цену искусства. Но Тинторетто был полон решимости рисовать.