Уильям Дюрант – Возрождение (страница 146)

По мере работы над «Рассуждениями» он понял, что они будут слишком длинными и слишком затянутыми, чтобы послужить практическим подарком одному из правящих Медичи. Поэтому он прервал работу, чтобы написать краткое изложение своих выводов; так у него было бы больше шансов быть прочитанным и получить достойный ответ в виде дружбы могущественной семьи, которая теперь (1513 год) правила половиной Италии. Так за несколько месяцев того же года он написал «Il principe» (так он назвал книгу). Он планировал посвятить ее Джулиано Медичи, правившему тогда Флоренцией; но Джулиано умер (1516) прежде, чем Макиавелли смог решиться послать книгу ему; тогда он заново посвятил ее и послал Лоренцо, герцогу Урбинскому, который не признал ее. Книга распространялась в рукописи и тайно переписывалась; она была напечатана только в 1532 году, пять лет спустя после смерти автора. После этого она стала одной из самых часто переиздаваемых книг на любом языке.

К его собственному описанию себя мы можем добавить только анонимный портрет, хранящийся в галерее Уффици. На нем изображена стройная фигура с бледным лицом, впалыми щеками, острыми темными глазами, тонкими губами, плотно сомкнутыми; очевидно, что это человек скорее мысли, чем действия, и скорее острого ума, чем приятной воли. Он не мог быть ни хорошим дипломатом, потому что был слишком утонченным, ни хорошим государственным деятелем, потому что был слишком напряженным, фанатично хватающимся за идеи, как на портрете он крепко сжимает перчатки, подтверждающие его полулегендарное звание. Этот человек, который так часто писал как циник, чьи губы так часто кривились в сарказме, кто тешил себя такой безупречной лживостью, что мог заставить людей думать, что он лжет, когда говорил правду,77 в глубине души был пламенным патриотом, сделавшим salus populi высшим законом и подчинившим всю мораль объединению и спасению Италии.

В нем было много неприятных качеств. Когда Борджиа был на высоте, он идеализировал его; когда Борджиа падал, он следовал за толпой и осуждал разбитого цезаря как преступника и «мятежника против Христа».78 Когда Медичи были вне дома, он красноречиво осуждал их; когда они были внутри, он лизал их сапоги, чтобы занять должность. Он не только посещал бордели до и после женитьбы, но и посылал друзьям подробные описания своих приключений там.79 Некоторые из его писем настолько грубы, что даже его самый объемный и восхищенный биограф не решился их опубликовать. Ближе к пятидесяти годам Макиавелли пишет: «Сети Купидона все еще пленяют меня. Плохие дороги не могут истощить мое терпение, темные ночи не могут устрашить мое мужество….. Весь мой ум сосредоточен на любви, за которую я благодарю Венеру».80 Все это простительно, ибо человек не создан для моногамии; но менее простительно, хотя и вполне соответствует обычаям времени, полное отсутствие во всей значительной сохранившейся переписке Макиавелли хоть одного слова нежности по отношению к жене.

Тем временем он обратился своим искусным пером к различным формам композиции, и в каждой из них соперничал с мастерами. В трактате о военном искусстве («L'arte della guerra», 1520) он со своей башни из слоновой кости возвестил государствам и генералам законы военной мощи и успеха. Нация, утратившая воинские добродетели, обречена. Для армии нужно не золото, а люди; «золото само по себе не обеспечит хороших солдат, но хорошие солдаты всегда обеспечат золото»;81 Золото притекает к сильному народу, но сила уходит от богатого народа, ибо богатство порождает легкость и упадок. Следовательно, армия должна быть занята; небольшая война время от времени будет поддерживать боевые мышцы и аппарат в тонусе. Кавалерия прекрасна, за исключением тех случаев, когда ей противостоят крепкие пики; пехота всегда должна рассматриваться как нерв и основа армии.82 Наемные армии — это позор, лень и разорение Италии; в каждом государстве должно быть гражданское ополчение, состоящее из людей, которые будут сражаться за свою страну, за свои земли.

Пробуя свои силы в художественной литературе, Макиавелли написал один из самых популярных в Италии романов «Бельфагор Аркидиаволо», пронизанный сатирическим остроумием в отношении института брака. Обратившись к драматургии, он написал выдающуюся комедию итальянского Возрождения «Мандрагола». Пролог задел новую ноту, сделав романный реверанс критикам:

Если кто-то попытается уязвить автора злословием, предупреждаю, что он тоже умеет злословить и даже преуспел в этом искусстве; и что он не уважает никого в Италии, хотя кланяется и расшаркивается перед теми, кто лучше его одет.83

Пьеса представляет собой поразительное откровение нравов эпохи Возрождения. Действие разворачивается во Флоренции. Каллимако, услышав, как знакомый расхваливает красоту Лукреции, жены Никия, решает — хотя никогда ее не видел, — что должен соблазнить ее, хотя бы для того, чтобы спать спокойно. Он с тревогой узнает, что Лукреция славится не только красотой, но и скромностью, но обретает надежду, узнав, что Никиас переживает из-за того, что не может зачать ребенка. Он подкупает друга, чтобы тот представил его Никиасу как лекаря. Он утверждает, что у него есть снадобье, которое сделает любую женщину плодовитой, но, увы, первый мужчина, который ляжет с ней после того, как она его примет, вскоре умрет. Он предлагает взять на себя эту смертельную авантюру, и Никий, с традиционной добротой персонажей к своим авторам, соглашается на замену. Но Лукреция упрямо добродетельна; она не решается совершить прелюбодеяние и убийство в одну ночь. Но все еще не потеряно: ее мать, жаждущая потомства, подкупает монаха, чтобы тот посоветовал ей на исповеди довести задуманное до конца. Лукреция поддается, напивается, ложится с Каллимако и беременеет. История заканчивается тем, что все счастливы: монах очищает Лукрецию, Никиас радуется своему викарному родительству, а Каллимако может спать. Пьеса великолепна по структуре, блестяща по диалогам, сильна по сатире. Нас поражает не соблазнительная тема, давно приевшаяся в классической комедии, и даже не чисто физическое толкование любви, а поворот сюжета на готовности монаха консультировать супружескую измену за двадцать пять дукатов, и тот факт, что в 1520 году пьеса с большим успехом была поставлена перед Львом X в Риме. Папе она так понравилась, что он попросил кардинала Джулио Медичи дать Макиавелли работу в качестве писателя. Джулио предложил написать историю Флоренции и предложил 300 дукатов ($3,750?).

Вышедший в результате «Камень Флорентийский» (1520–5) стал почти такой же решающей революцией в историографии, как «Принц» в политической философии. Правда, у книги были существенные недостатки: она была поспешно неточной, плагиатила значительные фрагменты из предыдущих историков, ее больше интересовали распри между фракциями, чем развитие институтов, и она полностью игнорировала историю культуры — как и почти все историки до Вольтера. Но это была первая крупная история, написанная на итальянском языке, и ее итальянский был ясным, энергичным и прямым; она отвергла басни, которыми Флоренция приукрашивала свое происхождение; она отказалась от обычного плана хроники по годам и вместо этого дала плавное и логичное повествование; она рассматривала не просто события, а причины и следствия; и она заставила хаос флорентийской политики прояснить анализ конфликтующих семей, классов и интересов. Она вела повествование по двум объединяющим темам: что папы держали Италию разделенной, чтобы сохранить временную независимость папства, и что великие успехи Италии были достигнуты при таких принцах, как Теодорих, Козимо и Лоренцо. То, что книга с такими тенденциями была написана человеком, ищущим папские дукаты, и то, что папа Климент VII безропотно принял ее посвящение, свидетельствует о смелости автора, а также о душевной и финансовой либеральности папы.

История Флоренции» дала Макиавелли занятие на пять лет, но не удовлетворила его желания снова поплавать в мутном потоке политики. Когда Франциск I потерял все, кроме чести и своей шкуры, при Павии (1525), а Климент VII оказался беспомощным перед Карлом V, Макиавелли отправил письма Папе и Гвиччардини, объясняя, что еще можно сделать против надвигающегося испано-германского завоевания Италии; и, возможно, его предложение, чтобы Папа вооружил, наделил полномочиями и финансировал Джованни делле Банде Нере, могло бы на некоторое время отсрочить судьбу. Когда Джованни умер, а немецкая орда двинулась на Флоренцию как на богатого и грабительского союзника французов, Макиавелли поспешил в город и, по просьбе Климента, подготовил доклад о том, как можно восстановить стены, чтобы сделать их обороноспособными. 18 мая 1526 года правительство Медичи избрало его главой совета из пяти «хранителей стен». Однако немцы обошли Флоренцию и направились к Риму. Когда этот город был разграблен, а Климент оказался в плену у толпы, республиканская партия во Флоренции вновь изгнала Медичи и восстановила республику (16 мая 1527 года). Макиавелли ликовал и с надеждой подал заявку на свой прежний пост секретаря Военной десятки. Ему было отказано (10 июня 1527 года); его дела с Медичи лишили его поддержки республиканцев.