Уильям Дитц – Проклятый Легион (страница 38)
Каждый рассвет приносил надежду, что придет посыльная торпеда, что новости будут хорошие, что Леонид жив. Но каждый закат делал такое известие все менее и менее вероятным, и они с каждым днем все больше падали духом.
Чин—Чу находил спасение в своей работе и в своем хобби, но Нола проводила долгие часы на веранде, вязала, думая о сыне, или успокаивала их невестку.
Наташа была прелестной молодой женщиной с огромными глазами, длинным овальным лицом и тонким телом. Чин—Чу обожал ее почти так же, как сына, и боялся, что известие о смерти Леонида будет для нее тяжелым ударом. Нет, нельзя об этом думать, ибо это значит искушать судьбу. Так всегда говорила его мать.
— Дядя Серджи! Дядя Серджи! Тетушка Нола зовет тебя!
Голос принадлежал пятилетнему мальчонке. Этому смешному карапузу, чем–то похожему на щенка, который резвился у его пяток, явно требовалась ванна. Грязь, в которой он обожал возиться, покрывала его лицо, руки и костюмчик.
Чин—Чу поднял малыша на руки.
— Вот как? И что же нужно тетушке Ноле? Пара серьезных карих глаз встретилась с его глазами.
— Ей нужно, чтобы ты пришел в дом, вот что. Там дама хочет тебя видеть.
Чин—Чу повесил лазерную горелку на скульптуру и направился к дому. Это длинное низкое двухэтажное строение казалось частью земли, на которой стояло. По стенам тут и там карабкался плющ, меж аккуратно подстриженных кустов проглядывал кирпич, и окна подмигивали на солнце.
— А у этой дамы есть имя? Мальчик пожал плечами:
— Я сделал грязевые пирожки.
— А я сделал скульптуру.
— Спорим, что тете Ноле мои пирожки понравятся
больше твоей скульптуры? Чин—Чу покачал головой. — Никаких споров с сосунками. Я для этого слишком стар.
— А сколько тебе лет?
— Не твое дело.
Чин—Чу начал задыхаться к тому времени, когда добрался до веранды, но был слишком упрям и слишком горд, чтобы опустить мальчика на пол. Они вошли в гостиную вместе.
Гостиная представляла собой огромную комнату с высокими потолками, темными балками и массивным камином. Она была обставлена и современной, и традиционной мебелью.
Нола Чин—Чу и мадам Валери Дассер сидели в противоположных концах удобного дивана. В руках они держали чашки с чаем. Мадам Чин—Чу взглянула на мужа и нахмурилась:
— Серджи! Посмотри на себя! Рабочий комбинезон. И к тому же грязный. И Тоби! Как тебе не стыдно!
Малыш счастливо улыбнулся.
— Я лепил грязевые пирожки.
— Ты сам похож на грязевый пирожок. А ну, марш наверх и вымойся. Через полчаса придет твой учитель музыки.
— Но я не люблю его!
— Не хочу ничего слышать. Ну–ка бегом. Малыш взглянул на лицо своей тети, понял, что она не шутит, и побежал к зверям.
Чин—Чу опустился в свое любимое кресло, не обращая внимания на страдальческий взгляд жены, и улыбнулся мадам Дассер.
— Мое почтение, мадам Дассер. Какой приятный сюрприз.
— Сюрприз — возможно, — ответила Дассер, — но не особенно приятный. У меня плохие новости.
Мадам Чин—Чу выронила чашку и зажала рот рукой. Евразийские глаза, которые все эти долгие годы очаровывали Чин—Чу, расширились от испуга.
Дассер покачала головой.
— Это так необдуманно с моей стороны. Простите меня, Нола. Новости никак не связаны с Леонидом. Во всяком случае, напрямую.
Чин—Чу вздохнул, открыл латунную коробку, стоящую на столике рядом с креслом, и выбрал сигарету. Ему не полагалось курить, да какая теперь разница? Он затянулся и выпустил дым длинной тонкой струйкой.
— И?
Дассер отпила глоточек чая.
— Император приказал своим войскам отойти с края. Это было вчера днем. Большая часть 3–го пехотного полка вместе с подразделениями 4–го и 1–го кавалерийских полков попытались взлететь семь часов спустя. Их схватили и арестовали.
— А генерал Мосби?
— Генерал и ее штаб обвиняются в измене.
Мадам Чин—Чу побелела. Отход войск означал почти верную гибель тех, кто остался на Веретене. Дрожащей рукой она показала на затемненный головизор.
— В новостях ничего не было. Дассер мрачно улыбнулась.
— Будет. Сколари сбросила все средствам массовой информации тридцать минут назад. Объяснение было довольно односторонним, если не сказать больше.
Чин—Чу подумал о сыне, о невестке и о миллионах человеческих существ, рассеянных по краю. Всеми ими пожертвовали. Он затянулся сигаретой, а когда заговорил, его голос был тихий, но жесткий от гнева:
— Сколари идиотка… но я надеялся на императора. Дассер хотела высказать очевидное, хотела подтолкнуть его, но лишь хладнокровно заметила:
— Да, все это очень прискорбно.
Чин—Чу посмотрел ей в глаза и произнес осторожно:
— Тот поэтический кружок, о котором вы мне говорили…
— Да?
— Нельзя ли мне прийти на собрание? Дассер улыбнулась. Ее рыбка проглотила крючок.
— Мы будем рады вам. Чин—Чу кивнул, загасил окурок и чертыхнулся, когда тот обжег ему палец.
14
Видит Бог, что было лучше утопать на шелковых подушках и быть наполненным благоуханием там, где волнение Любви кончается блаженным сном, пульс близко к пульсу и дыхание к дыханию, где дороги успокоенные пробуждения.
Но у меня свидание со Смертью в полночь в одном пылающем городке, когда Весна снова побежит на север, и я своему слову верен, я не пропущу этого свидания.
Форпост Легиона NA-45–16/R, или «Веретено», Империя людей
Командир копья Икор Нибер—Ба почувствовал, что его сердце переполняется гордостью, когда весь состав истребителей и транспортно–десантных кораблей тактической группы построился и направился к астероиду. Все три его линкора подошли поближе, чтобы сократить расстояние, которое придется пройти меньшим судам, и поддержать их во время атаки. Нибер—Ба фактически мог видеть поверхность астероида, видеть места, где металл и расплавленный камень светились вишнево–красным, и наслаждаться тем, что совершило копье.
Они бомбардировали Веретено почти целые хадатанские сутки — изничтожали все поверхностные сооружения, какие только нашли, готовясь к заключительному наземному штурму. И что это будет за штурм! Все солдаты, не занятые в управлении кораблями, примут в нем участие.
Свет вспыхнул на броне истребителей, когда они пошли на последний заход. Транспортники двигались медленнее, сохраняя строй, — темные силуэты на фоне яркой короны солнца. Пройдет всего пятнадцать или двадцать единиц времени, когда последний из них сядет на отведенную ему площадку, высадит свои отряды и снова поднимется.
Люди умны, очень умны, но никакой ум не защитит их от «интаки», или «смертельного удара». Этот термин первоначально возник в «гуну» — высокодисциплинированном виде единоборства. Позже концепция интаки была использована хадатанскими военными для описания тактики применения подавляющей силы.
В отличие от большинства хадатанских офицеров — в массе своей рослых и сильных, — которые любили эту тактику, Нибер—Ба был склонен воздерживаться от интаки, используя ее только в крайнем случае. Это проистекало из того, что противники всегда были крупнее его, из врожденного чувства бережливости и здоровой доли хадатанской паранойи. В самом деле, зачем использовать для разгрома противника больше ресурсов, чем это необходимо? Особенно во Вселенной, где множество других врагов только и ждут своего часа.
Но тут дело обстояло иначе. Теперь Нибер—Ба знал это и понимал, что должен был с самого начала распознать слабость врага и применить интаки, чтобы победить его.
Мысли о своей промашке и о смертях, причиной которых она была, три цикла подряд лишали его сна. Ничто не вернет мертвых воинов к жизни и не вытравит стыд из его души. Но победа продвинет дело его народа. Да, победа станет первым шагом на долгом пути искупления, и победа будет его.
Нибер—Ба перевел свое внимание на головизор командного центра и включился в бой.
Рыжий посмотрел на экраны, подтвердил анализ Вертиголова и сказал в микрофон:
— Пора подавать закуску… гости прибыли.
Слова электронщика услышали по всему Веретену. Услышал капитан Омар Нарбаков, наблюдавший за последними укреплениями орудийной ямы; услышал Леонид Чин—Чу, торопившийся срастить кабель; услышал легионер Сигер, поставивший камень перед чем–то, что он хотел спрятать; и услышали все остальные, ждавшие на своих местах с ноющими от страха животами и вспотевшими ладонями. Настал момент, которого они страшились. Теперь их жизни будут зависеть от мастерства, которое они никогда не пытались приобрести, и от удачи, которая не признает постоянства и принадлежит столько же врагу, сколько им.