Уильям Дитц – Проклятый Легион (страница 34)
Легионер почувствовал комок в горле. Черт побери все! Если бы только он был внимательнее, осторожнее при выходе из ущелья, его люди могли бы выжить. Он лежал без сознания большую часть битвы, но наа рассказали ему свою версию того, что случилось, и Були знал, что потери были тяжелые. Два биотела и один борг пытались вытащить мозговой ящик Виллен. Но неизвестно, удалось им это или нет, а если удалось, выжил ли новобранец.
Барабанный бой умолк. Твердый встал и огляделся. Наступила выжидательная тишина. Були повернулся к Стреляющему Метко и прошептал ему на ухо:
— А что теперь? Наа усмехнулся.
— Отец откроет собрание, напомнив публике о том, что жатва была успешной, а затем, поставив себе в заслугу их полные животы, даст им подробный отчет о торговом соглашении, которое заключил с южным племенем. Большинство заскучает. Зная это, отец призовет тебя и опишет сражение. Не удивляйся, если число легионеров за это время удвоилось.
Були улыбнулся.
— Значит, это политическая речь… предназначенная убедить собравшихся в том, что они счастливы.
— Точно. Вы тоже такие слушаете?
— Да, хотя существует великое множество вещей, о которых большинство политиков боятся говорить.
Воин скорчил гримасу.
— Я понимаю. Посмотри вон туда… на дальнюю колонну. Видишь мою сестру?
Були с трудом различил в толпе Сладость Ветра. У
нее был красивый профиль. При виде девушки его сердце заколотилось. Но он нахмурился, когда заметил возле нее Убивающего Наверняка. — Вижу.
— А воина, который сидит рядом с ней?
— Долгая—Езда Убивающий Наверняка.
— Точно. Он сам вождь и хотел бы сменить моего отца как вождя вождей.
— И когда это может произойти? Стреляющий Метко посмотрел вдаль, словно
обдумывая ответ. — Сегодня? Вряд ли. Завтра? Кто знает? Народ непостоянен. Достаточно одного неурожая, одного поражения — и они набросятся на него как заболевший пук.
— А ты? Ты пойдешь по стопам отца? Стреляющий Метко хихикнул.
— Ни за что на свете. Я бы скорей бросился с Башен Альгерона, чем делать то, что делает мой отец.
Старуха закончила ритуал, махнула рукой в сторону собравшихся и покинула сцену.
Твердый поблагодарил женщину и начал свою речь. Следующие тридцать минут тянулись медленно. Були очень мало интересовало количество зерна, собранного в этом году, состояние стад дутов или торговый обмен, который Твердый установил с югом. Но вот тема изменилась, как изменился и пульс Були. Легионер услышал свое имя, почувствовал, что кто–то толкнул его вперед, и поплелся по проходу к сцене. Сотни голов повернулись в его сторону, и видя это, Були замаршировал. Он легионер, черт побери, и что бы ни случилось дальше, он будет выглядеть достойно этого звания.
Сладость Ветра смотрела, как Були идет к сцене. Она увидела, как изменилась его походка, и оценила его мужество. Один среди врагов, выставленный перед ними напоказ, он сохранял самообладание. Это была храбрость, это была сила и это был мужчина, достойный восхищения.
Восхищения и чего? Любви? Смела ли она подумать об этом? Или того хуже — чувствовать? Ибо это значит сделать первый шаг долгого и трудного пути. Пути, который дорого обойдется ей, который принесет ей несказанную боль, который приведет ее в такие места, которые ей даже и не снились.
Но есть ли у нее выбор? Дает ли любовь выбирать, уступить чувству или, если это кажется неразумным, отвергнуть его?
Сладость Ветра посмотрела на Убивающего Наверняка. В устремленных на Були глазах воина горела ненависть, ненависть, которой она никогда не видела на лице человека и не слышала в его словах, несмотря на все то, что люди говорили ему о ее народе, несмотря на засаду и несмотря на плен.
«Нет, — решила Сладость Ветра. — Любовь имеет собственное мнение, и когда оно составлено, идет туда, куда ей хочется».
Дальнепуть Твердый смотрел, как человек подходит к сцене. Он выглядел впечатляюще в своей форме и боевых доспехах. Живой трофей. Твердый видел, что вожди потрясены. Как и планировалось, учитывая размер его победы. Впрочем, это дочь посоветовала ему использовать легионера таким образом, поэтому часть похвал принадлежит ей.
Да, он подозревал, что Сладости Ветра хотелось спасти жизнь человека, но все равно совет был правильным.
Глаза Твердого нашли дочь рядом с Убивающим Наверняка. Оба смотрели, как человек идет к сиене. Они составляли красивую пару, все говорили это — кроме Сладости Ветра. Она так и не оставила своего лепета о любви, уважении и прочей глупости.
Вождь подумал о своей собственной жене, о том, как прекрасна была она в день их свадьбы, и о жизни, которую они прожили вместе. Совершенный в политических целях брак вырос во что–то большее. Что–то, о чем ни он, ни она не имели причины жалеть.
Так будет и со Сладостью Ветра. Да, Убивающий Наверняка нетерпелив, упрям и своеволен, но в этом и сила юноши. Сила, которая пригодится Сладости Ветра в предстоящие годы. И отдавая Убивающему Наверняка свою дочь, Твердый мог купить один, а то и два дополнительных года власти. А молодой воин использует это время, чтобы созреть. Он научится искусству мира, как научился искусству войны, и построит дом для своей жены. Этот план был вполне разумным. Утром Твердый поговорит с Убивающим Наверняка. Чувство мира и покоя наполнило душу вождя. Довольный решением беспокоившей его проблемы, он встал, пригласил Були на сцену и обвел глазами собравшихся.
— Враг стоит перед нами, но он сражался храбро и заслуживает нашего уважения. Подобно ветру, дождю и снегу, он был послан укрепить нас, сделать нас сильными. И мы сильные. Сильные достаточно, чтобы выжить там, где другие существа умирают, сильные достаточно, чтобы сражаться с Легионом, силные достаточно, чтобы отвоевать обратно нашу планету!
Странный волнообразный крик вырвался из тысячи глоток, эхом заметался по пещере, и холод пробежал по спине Були.
Генерал Айан Сент—Джеймс поднял бокал. Мужчина по другую сторону стола сделал то же самое. Его звали Александр Дассер, старший сын знаменитой мадам Дассер и бывший лейтенант 3–го пехотного полка. Он по–прежнему стригся коротко, держал свое тело в форме и умел пить.
— Vive la Legion!
— Vive la Legion!
Мужчины осушили бокалы, поставили их на покрытый белоснежной скатертью стол и усмехнулись. Они дружили еще с тех пор, как вместе вступили в Легион много–много лет назад. Дассер отслужил свой срок и вышел в отставку, чтобы принять участие в управлении обширной семейной империей.
Сент—Джеймс остался, неуклонно продвигался по службе и стал генералом. Он улыбнулся.
— Ты хорошо выглядишь, Алекс.
— Ты тоже, Айан.
— Как семья? Торговец пожал плечами.
— Мы живем в тревожное время, друг мой. Мы крайне обеспокоены хадатанской угрозой.
Сент—Джеймс кивнул.
— Мы тоже. У меня приказ — готовиться к возможному отступлению.
Дассер мрачно улыбнулся.
— Да, я знаю. Генерал Мосби борется против этого, как и моя мать. Но адмирал Сколари продолжает долбить свое, а император слаб, если не совсем спятил.
При упоминании Мосби сердце Сент—Джеймса забилось чуть быстрее. Его глаза сузились. Он оглядел залитый искусственным светом зал. Из тридцати столов примерно половина была занята. Вроде бы никто особо не интересовался генералом или его гостем, но стоило быть внимательным.
— Осторожно, Алекс. У империи полно глаз и ушей. Даже здесь.
Дассер уклончиво кивнул и налил еще вина. Офицер спросил деланно равнодушным голосом:
— Как успехи генерала Мосби? Его собеседник хмыкнул.
— Это смотря по тому, что ты понимаешь под успехом. Генерал — яркий и очень способный офицер, но боюсь, что император больше всего ценит ее тело. Сент—Джеймс почувствовал себя мотыльком, летящим на пламя. Как мотылек, он ощущал опасность, но был не в силах сопротивляться.
— Генерал Мосби и император? Дассер кивнул.
— Да, так говорят. Моя мать надеется, что это правда.
Постель императора — единственное поле боя, на котором Мосби могла бы без труда расстроить планы Сколари. Сент—Джеймс с трудом сдержал себя в руках. Дассер не знал, не мог знать о его романе с Мосби и не хотел задеть его самолюбия. Но от этого боль была ничуть не меньше.
— Во всяком случае, — сказал Дассер, — тут тебе привет от самого генерала, — и он толкнул через стол кубик данных.
Сент—Джеймс нисколько не удивился. Легион имел свои собственные каналы связи, отдельные от тех, что предоставляло правительство. Одни из этих каналов были электронного типа, другие — роботного, но самые полезные были живыми, дышащими человеческими существами, главным образом бывшими легионерами, которые составляли часть обширной соединяющей сети, построенной на доверии и тысячелетней традиции.
Офицер протянул руку, взял кубик и сунул его в карман.
Остальной обед был сущим адом. Сент—Джеймсу страшно хотелось уйти из–за стола, хотелось броситься в свою квартиру, хотелось увидеть лицо Мосби на своем потолке. Но это было бы невежливо и, более того, просто грубо, поэтому он заставил себя остаться.
Разговор продолжался, блюда сменялись с досадной медлительностью, а кубик, казалось, давил на его кожу. Насмехался над ним, дразнил его, лишал его рассудка.
Сент—Джеймс понимал, что это глупо, знал, что содержимое разочарует его, но ничего не мог с собой поделать. Фантазия разгулялась вовсю. Он видел перед собой Мосби, виноватую, кающуюся после ее забав с императором, молящую его о прощении. Он видел, как они сходятся, женятся и заводят детей. Даже если для этого им придется отказаться от карьеры, уйти из Легиона и жить среди штатских.