Уилла Сиберт Кэсер – Песня жаворонка (страница 12)
На обратном пути старик рассказал им, что был в Браунсвилле, штат Небраска, когда через реку Миссури впервые протянули телеграфные провода, и что первая телеграмма, пересекшая реку, была следующая: «На запад устремлен державы ход»[18]. Он стоял рядом в телеграфной конторе, когда аппарат защелкал, и все мужчины, кто там был, невольно и бессознательно сняли шляпы и стояли обнажив голову, пока телеграфист расшифровывал послание. Тея вспомнила это послание при виде следов фургонов, уходящих к голубым горам. Она сказала себе, что никогда, никогда его не забудет. Дух человеческой отваги словно до сих пор жил там, в вышине, где летают орлы. Еще долго потом, стоило Тее услышать вдохновляющую речь на Четвертое июля, или выступление оркестра, или парад в цирке, она вспоминала то продутое всеми ветрами нагорье.
И сегодня она заснула, думая о нем. Когда Рэй разбудил ее, лошади были уже запряжены в телегу, а Гуннар и Аксель упрашивали пустить их на переднее сиденье. Стало прохладно, солнце садилось, и пустыня пылала огнем. Тея умиротворенно села назад вместе с миссис Тельямантес. Они ехали домой, в небе проступали звезды, бледно-желтые на желтом, а Рэй и Джонни затянули бойкую песню железнодорожников. Эти песни обычно родятся на Южно-Тихоокеанской железной дороге и проходят по всей длине ветки Санта-Фе и системы Q[19], а потом забываются, уступая место новой. Эта песня была о танцульках мексов, и припев звучал примерно так:
VIII
Зима в том году наступила поздно. Весь октябрь стояли солнечные дни, и воздух был прозрачен, как хрусталь. Городок сохранял бодрый летний вид, пустыня сверкала на свету, и песчаные холмы вдалеке каждый день играли волшебными переливами красок. Сальвии в палисадниках цвели упорней обычного, листья тополей долго блистали золотом, прежде чем опасть, а зелень тамарисков начала бледнеть и блекнуть лишь в ноябре. На День благодарения разразилась метель, а потом наступил декабрь, теплый и ясный.
У Теи теперь было три ученицы. Она преподавала музыку трем девочкам, чьи матери заявили, что учитель Вунш чрезмерно строг. Уроки проходили по субботам, и из-за этого, конечно, у Теи было меньше времени на игры. Но она не расстраивалась, потому что ей разрешили потратить заработанное – ученицы платили по двадцать пять центов за урок – на то, чтобы оборудовать себе комнатку наверху, в мезонине. Это была крайняя комната во флигеле, не оштукатуренная, но уютно обитая мягкими сосновыми досками. Потолок такой низкий, что взрослый мог бы коснуться его ладонью, и еще понижался в обе стороны. Окно только одно, зато двойное и до пола. В октябре, когда днем было еще тепло, Тея и Тилли оклеили стены и потолок комнаты одними и теми же обоями: мелкие коричневые и красные розы на желтоватом фоне. Тея купила коричневый хлопчатобумажный ковролин, и старший брат, Гас, уложил его как-то в воскресенье. Тея смастерила белые марлевые занавески и повесила на тесемке. Мать подарила ей старый гардероб грецкого ореха с надтреснутым зеркалом, а кровать у Теи была своя, узкая, невзрачная, тоже ореховая. Синий умывальный гарнитур – таз и кувшин – Тея выиграла на благотворительной лотерее в церкви. В изголовье кровати стоял высокий цилиндрический деревянный ящик для шляпок из магазина готового платья. Тея поставила его на попа́ и задрапировала кретоном, и получилась почти совсем не шаткая подставка для лампы. Брать наверх керосиновую лампу Тее не разрешали, поэтому Рэй Кеннеди подарил ей железнодорожный фонарь, при свете которого она могла читать по вечерам.
Зимой в чердачной комнатке Теи было зверски холодно, но, вопреки советам матери и Тилли, она всегда оставляла окно чуточку открытым. Миссис Кронборг заявила, что у нее «никакого терпения не хватает на эту американскую физиологию», хотя лекции о вреде алкоголя и табака для мальчиков были, несомненно, полезны. Тея спросила доктора Арчи про окно, и он сказал, что девочке, которая поет, нужно изобилие свежего воздуха, иначе она охрипнет, и что холод закалит ее горло. Он сказал, что самое важное – держать ноги в тепле. В особо холодные ночи Тея всегда после ужина засовывала в печку кирпич, а когда уходила наверх, заворачивала его в старую фланелевую юбку и клала себе в постель. Мальчишки, которые ни за что не стали бы нагревать кирпичи для себя, иногда воровали кирпич у нее и считали это отличной шуткой.
Когда Тея залезала под красное одеяло, холод порой долго не давал ей уснуть, и она утешала себя, припоминая все, что могла, из книжки о полярниках – толстого тома в сафьяновом переплете, купленного отцом у книготорговца. Она думала об участниках экспедиции Грили: как они лежали в промороженных спальных мешках, и каждый берёг последние крупицы собственного тепла, пытаясь удержать его, борясь с наступающим холодом, который придет уже навсегда. Примерно через полчаса теплая волна постепенно заливала ее тело и круглые крепкие ножки; Тея светилась, как маленькая печка, теплом собственной крови, и тяжелые лоскутные одеяла и красные шерстяные согревались там, где касались ее, хотя дыхание порой замерзало инеем на покрывале. К рассвету огонь внутри тела успевал прогореть, и тогда Тея часто просыпалась и обнаруживала, что свернулась в плотный клубок и ноги несколько закоченели. Но это лишь помогало вставать по утрам.
Вселение в отдельную комнату открыло новую эру для Теи. Оно стало вехой в ее жизни. До сих пор, если не считать лета, когда можно было сбежать на волю, Тея жила в постоянной суматохе: семья, школа, воскресная школа. Постоянный гам вокруг заглушал голос, звучащий у нее внутри. В крайней комнате флигеля, отделенной от других комнат на этаже длинным, холодным, нежилым складом для дров, у Теи лучше работала голова. Ей удавалось более четко всё обдумывать. У нее рождались приятные планы и разные мысли, которые до сих пор не приходили ей в голову. Некоторые идеи были как спутники, как старшие мудрые друзья. Утром, одеваясь на холоде, она оставляла их в комнате, и вечером, после долгого дня, поднявшись наверх с фонарем и закрыв за собой дверь, обнаруживала, что они ее ждут. На счастье Теи, не было никакого мыслимого способа протопить эту комнату, иначе ее непременно занял бы кто-нибудь из старших братьев.
Со времени переезда наверх Тея жила двойной жизнью. В течение дня, забитого делами, она была одним из детей Кронборгов, зато ночью становилась другим человеком. В ночь на субботу и на воскресенье Тея всегда подолгу читала в кровати. Часов у нее не было, и ругать ее было некому.
Рэй Кеннеди, возвращаясь из депо в пансион, где жил, часто поднимал голову и видел, что у Теи в окне горит свет, когда все остальные окна темные, и это казалось ему дружеским приветом. Он был верен, и никакие разочарования этого не изменили. В глубине души он оставался все тем же шестнадцатилетним мальчиком, который уже было приготовился замерзать вместе со своими овцами в вайомингской метели, а потом его спасли только для того, чтобы он продолжал заведомо проигрышную игру верности.
Рэй не очень отчетливо представлял, что именно происходит в голове у Теи, но точно знал: там что-то происходит. Он часто говорил Испанцу Джонни: «Эта девочка развивается просто любо-дорого как». Тея была неизменно терпелива с Рэем и даже прощала ему вольности с ее именем. За пределами семьи жители Мунстоуна, кроме Вунша и доктора Арчи, звали ее Тея, но Рэю такое обращение казалось холодным и недружественным, поэтому он называл ее Тэ. Однажды Тея вышла из себя и спросила почему, и он объяснил, что когда-то у него был приятель, Теодор, чье имя всегда сокращали именно так, а поскольку тот погиб в Санта-Фе, Рэю казалось естественным называть этим именем кого-нибудь еще. Тея вздохнула и сдалась. Она всегда была бессильна перед простодушными сантиментами и обычно просто меняла тему разговора.
Согласно городскому обычаю, каждая воскресная школа в Мунстоуне устраивала концерт перед Рождеством. Но в этом году школы решили объединиться и, как объявили с амвонов, «дать концерт духовных и светских произведений силами избранных талантов» в городском оперном театре. Должен был играть оркестр Мунстоуна под управлением учителя Вунша, и самым талантливым ученикам из каждой воскресной школы предстояло выступить. Тею организаторы записали по отделению инструментальной музыки. Она негодовала, потому что теплее всего публика всегда принимала вокальные номера. Тея отправилась к главе организационного комитета и сердито спросила, будет ли петь Лили Фишер, ее главная соперница. Оргкомитет возглавляла крупная, цветущая, напудренная женщина, записная участница Христианского союза женщин за трезвенность, из числа природных врагов Теи. Ее фамилия была Джонсон; ее муж держал конюшенный двор, и потому ее именовали миссис Конюшней Джонсон, чтобы не путать с однофамилицами. Миссис Джонсон была активной баптисткой, как и вундеркиндша Лили Фишер. Между баптистской церковью и церковью мистера Кронборга имело место не очень-то христианское соперничество.