Уилла Сиберт Кэсер – Дом профессора (страница 2)
Эти манекены служили поводом для множества шуток между Августой и профессором. Тот, который швея именовала «бюстом», стоял в самом темном углу комнаты на высоком деревянном сундуке, где хранились одеяла и зимняя одежда. Это был безголовый, безрукий женский торс, обтянутый прочной черной тканью и настолько роскошно развитый в той части, по которой был назван, что профессор однажды объяснил Августе: называя его так, она следует естественному закону языка, именуемому для удобства метонимией. Августе нравилось, когда профессор позволял себе рискованные шутки, поскольку она была уверена в его глубокой деликатности. Неживая фигура выглядела такой пышной и волнующей, так звала приклонить голову на мягкое колыхание и навсегда обрести покой, но все попытки неизменно кончались ужасным разочарованием. Поверхность оказывалась на редкость неприветливой. Она была твердая не как дерево – оно отзывается на удар живой вибрацией и что-то говорит руке – и не как войлок – он впитывает что-то из пальцев. Это была мертвая, непроницаемая, комковатая твердость, подобная засохшей замазке или плотно спрессованным опилкам – она чудовищно разочаровывала на ощупь, но почему-то обманывала снова и снова. И сколько бы раз профессор ни натыкался на этот торс, ему все не верилось, что прикосновение окажется таким неприятным.
Вторая форма была обозначена более откровенно: женская фигура в полный рост в элегантной проволочной юбке, с аккуратной металлической талией. Ног у нее совершенно очевидно не было, внутренностей за блестящими ребрами – тоже, а грудь напоминала прочную проволочную птичью клетку. Но Сент-Питер утверждал, что у нее есть нервная система. Когда Августа оставляла новое бальное платье Розамунды или Кэтлин на манекене на ночь, тот часто принимал бойкий, озорной вид, словно собираясь выскочить на улицу, чтобы поразить всех своим видом легкомысленного, ветреного,
Августа почему-то решила, что эти манекены – неподобающая компания для ученого, и периодически извинялась за их присутствие, когда приходила обосноваться и отработать положенное время в доме.
– Ничего подобного, Августа, – не раз говорил профессор. – Если они были достаточно хороши для господина Бержере[2], то, несомненно, достаточно хороши и для меня.
Сегодня утром, когда Сент-Питер сидел в рабочем кресле, задумчиво глядя на стопку бумаг перед собой, дверь открылась, и за ней обнаружилась сама Августа. Как удивительно, что он не услышал ее тяжелую, решительную поступь на теперь уже не устланной ковром лестнице!
– Ах, профессор Сент-Питер! Не думала застать вас здесь, а то бы постучала. Видно, придется нам переезжать вместе.
Сент-Питер встал – Августу всегда чаровали его галантные манеры, – но предложил ей стул от швейной машинки, а сам вернулся на место.
– Присядьте, Августа, и обсудим. Я пока не переезжаю – не хочу перемешать все свои бумаги. Останусь тут, пока не закончу писать. Я говорил с вашим дядей. Буду работать тут, а питаться в новом доме. Но это конфиденциально. Если пойдут слухи, люди могут подумать, что мы с миссис Сент-Питер… как это называется… разошлись, расстались?
Августа опустила глаза со снисходительной улыбкой.
– Думаю, люди вашего положения сказали бы «разъединились».
– Именно; и какой точный научный термин. Но ничего такого не случилось. Просто я буду писать тут еще какое-то время.
– Хорошо, господин профессор. И теперь я не буду все время вам мешать. В новом доме у вас прекрасный кабинет внизу, а у меня светлая просторная комната на третьем этаже.
– Где не будет пахнуть табаком, а?
– О, профессор, меня это никогда по-настоящему не беспокоило! – искренне воскликнула Августа. Встала и обхватила черный бюст длинными руками.
Профессор тоже вскочил:
– Что вы делаете?
Она рассмеялась.
– Понимаете, я же не потащу их по улице! Пришел с тележкой мальчик из бакалейной лавки, он их перевезет.
– Перевезет?
– Да, профессор, в новый дом. Я пришла на неделю раньше обычного, чтобы сшить занавески и подрубить белье для миссис Сент-Питер. Заберу сегодня утром все, кроме швейной машинки – она слишком тяжелая для тележки, так что мальчик вернется за ней с фургоном. Не откроете ли дверь, будьте так добры?
– Нет, не открою! Ни в коем случае. Занавесками вы можете заниматься и без манекенов. Никаких перемен не должно быть, раз я собираюсь здесь работать. Пускай заберет швейную машинку, да. Но даму поставьте обратно на сундук, на законное место, пожалуйста. Она там живет. – Сент-Питер подошел к двери и загородил ее спиной.
Августа оперла ношу о край сундука.
– Но на следующей неделе я буду шить одежду для миссис Сент-Питер, и манекены мне понадобятся. Раз уж мальчик здесь, пускай отвезет их на тележке, – примирительно сказала она.
– Будь я неладен, если такое допущу! Их нельзя никуда везти. Они остаются здесь, на своем месте. Вы не отнимете у меня моих дам. Неслыханное дело!
Теперь Августа рассердилась на него и немного за него устыдилась.
– Но, профессор, я не могу работать без манекенов. Они все эти годы вам мешали, вы всегда на них жаловались, так что не упрямьтесь, сделайте милость.
– Я никогда не жаловался, Августа. Разве что на определенные разочарования, о которых они напоминали, или на жестокие биологические необходимости, которые они подразумевают, – но на них самих никогда! Идите купите новые для вашего светлого и просторного ателье, сколько нужно, столько и купите. Ведь я, по слухам, теперь богат! Идите, покупайте, но своих женщин я вам не отдам. Это мое последнее слово.
Августа скосила глаза на кончик носа, как делала в церкви, когда упоминались самые тяжкие грехи.
– Профессор, – сурово сказала она, – мне кажется, на этот раз ваша шутка зашла слишком далеко. Раньше с вами такого не бывало.
Она упрямо задрала подбородок, и профессор понял, что в его упорстве ей видится нечто неподобающее.
– Думайте что хотите, но я вам их не отдам.
Они задумались. Оба теперь уперлись по-настоящему. Августа первая нарушила вызывающее молчание:
– Я надеюсь, хоть выкройки вы мне разрешите взять?
– Выкройки? Это такие изрезанные бумажки, которые вы держите в рундуке вместе с моими старыми записями? Конечно, забирайте. Давайте я вам открою.
Он поднял закрепленную на петлях крышку рундука, стоящего у стены под скатом потолка. В рундуке, обитом изнутри мягким, с одного конца лежали кучи тетрадей для заметок и пачки исписанных от руки листов, перевязанные разметочным шнуром. С другого – вырезанные из газет выкройки, свернутые в рулончики и перевязанные обрывками лент, сарпинки, шелка, жоржета: хартии с надсечками, по которым можно было проследить, как росли и расцветали барышни Сент-Питер, превращаясь из маленьких девочек в молодых женщин. В середине рундука выкройки и рукописи перемешались.
– Я гляжу, нам нелегко будет разделить труд моей жизни и труд вашей. Августа, мы с вами уже давно храним свои бумаги вместе.
– Да, господин профессор. Когда я впервые пришла шить для миссис Сент-Питер, мне и в голову не приходило, что я поседею у нее на службе.
Он дернулся. Какое же иное будущее могла воображать себе Августа? Такое признание изумило его.
– Что ж, Августа, нам не следует думать об этом с печалью. У любого человека жизнь поворачивает туда, куда он сам и не ожидал.
Он стоял и смотрел, как крупные медлительные руки Августы движутся среди бумажных сверточков – она перекладывала их в профессорскую корзинку для бумаг, чтобы снести вниз к тележке. Профессор часто задавался вопросом, как это Августа умудряется шить такими руками: ее пальцы сгибались и разгибались с усилием, как спицы зонтика, когда его открываешь. Августе не было свойственно легкое, незаметное касание французской портнихи; если уж она пришивала бантик, он оставался на месте. Сама она была высокая, ширококостная, плоская и неповоротливая, с некрасивым массивным лицом и карими глазами, не чуждыми веселья. Сейчас она опустилась на колени у рундука, сортируя выкройки, а профессор стоял рядом, придерживая рукой крышку, хотя она и так не упала бы. Последнее замечание Августы потревожило его.
– Августа, какие у вас красивые волосы! На мой вкус, они очень приятно уложены, с такими седыми волнами по сторонам. Это придает им характер. Вам никогда не понадобится шиньон из тех, что торчат в каждой витрине.
– Да, господин профессор, их нынче слишком много развелось. И мои клиентки их носят сплошь и рядом – даже такие дамы, от которых этого никак не ожидаешь. Говорят, их делают из волос, срезанных с мертвых китайцев. Правда, теперь столько народу в них ходит, что наш священник сказал про них с амвона только в прошлое воскресенье.
– В самом деле? Как же, что же он мог сказать? Мне кажется, это очень личная тема.
– Ну, он сказал, что они становятся источником скандала в церкви, и священник уже не может пойти проведать благочестивую прихожанку, не наткнувшись у нее в комнате на всякие шиньоны, валики и накладные локоны, и это отвратительно.