Уилл Сторр – Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории (страница 33)

В первой группе мало кто вспомнил больше двух-трех предложений. А вот второй группе перед прочтением сообщили, что текст посвящен стирке одежды. Простое дополнение в виде понятной человеку цели превратило белиберду во внятный текст. Участникам из второй группы удалось запомнить вдвое больше.

Для того чтобы побудить нас действовать, сражаться и жить, наш героизирующий мозг пытается дать нам почувствовать, будто мы постоянно движемся к чему-то лучшему. Если мы душевно здоровы, сквозь жизненный сюжет нас поведет весьма далекое от реальности чувство оптимизма и предназначения. В ходе одного остроумного исследования работников ресторана попросили обвести в кружок их вероятные дальнейшие перспективы, а затем проделать то же самое для приглянувшегося им коллеги[291]. Оказалось, что собственным жизням они отвели куда больше кружков, чем чужим. Другое тестирование выявило, что восемь из каждых десяти опрошенных полагали, что у них дела в жизни сложатся лучше, чем у остальных[292].

Целенаправленность делает истории напряженными и волнующими. Когда протагонист пытается достичь своей цели, мы чувствуем его борьбу. Когда он получает свою награду, мы ощущаем его радость. Когда терпит неудачу – возмущаемся. Нарратолог Кристофер Букер описывает ощущения «удушья» и «облегчения», перетекающие из одного в другое по ходу грамотно выстроенных сюжетов. Когда племенные социальные эмоции указывают нам, кого поддерживать и чьего падения внутренне жаждать, эти целеориентированные эмоциональные отклики задают американским горкам сюжета их взлеты и крутые пике, используя язык, что на миллионы лет древнее слов[293].

В жизни подобные эмоции указывают нам, что представляет ценность. Они дают знать, кем нам следует быть и к чему стремиться. Когда мы героически себя ведем, то и сами ощущаем это благодаря аккомпанементу положительных эмоций. В этом плане люди не уникальны. Психолог Дэниел Неттл пишет, что, «когда амеба движется по химическому градиенту[294], чтобы настичь и проглотить свою пищу, можно сказать, что она ведома своими позитивными эмоциями. Все наделенные чувствами организмы обладают своего рода системой для обнаружения и стремления ко всему хорошему в окружающей среде, и человеческий набор положительных эмоций является лишь высокоразвитой системой такого рода»[295].

Видеоигры напрямую подключаются к нашим ключевым желаниям. Многопользовательские онлайн-игры, такие как World of Warcraft и Fortnite, – это тоже истории. Когда игрок подключается к команде приятелей и отправляется выполнять трудную миссию, он с лихвой утоляет три самые глубокие потребности, сформированные в ходе эволюции: завязывает связи, зарабатывает статус и ставит перед собой цель. Он превращается в архетипического героя, с боем пробивающегося через повествование, состоящее из трех актов: кризиса, борьбы и развязки. Современные игры с такой свирепой эффективностью питают наши потребности, что могут вызывать привыкание, а «игровое расстройство» теперь классифицируется Всемирной организацией здравоохранения как заболевание. Один подросток из Уэльса Джейми Кэллис проводил до 21 часа в сутки за игрой в Runescape[296]. «Только что вы рубили деревья, а теперь уже убиваете кого-нибудь или выполняете задание, – рассказывал он местной газете. – Там есть кланы – это все равно, что твоя семья». Кэллис провел столько времени в общении с американскими и канадскими товарищами по команде, что начал терять свой уэльский акцент. В Южной Корее двое родителей настолько увязли в многопользовательской игре, что их трехмесячная дочь умерла от голода[297]. В столь увлекшей их игре Prius Online одной из задач было воспитать и установить эмоциональную связь с «Анимой», виртуальной девочкой-малышкой.

Психолог Брайан Литтл десятилетиями изучает повседневные цели людей. Он обнаружил, что в среднем у нас бывает одновременно пятнадцать «личных проектов», сочетающих «банальные устремления и грандиозные наваждения»[298]. Эти проекты настолько важны для нашей личности, что Литтлу нравится говорить своим студентам, что «мы и есть наши личные проекты». Его исследования показали: для счастья нам нужно, чтобы проект имел личное значение и чтобы при этом мы его могли хотя бы отчасти контролировать. Когда я спросил его, можно ли сравнить увлеченного таким «стержневым» проектом человека с архетипическим героем, пробивающимся в повествовании через кризис, борьбу и развязку, он ответил: «Да. Тысячу раз да».

Литтл не первым стал утверждать, что достижение значимой цели – это фундаментальная ценность для человека. Еще в Древней Греции Аристотель пытался разрешить загадку истинной природы человеческого счастья[299]. Некоторые его современники считали ответом гедонизм – стремление к удовольствию и утолению краткосрочных желаний. Однако Аристотель относился к гедонистам с презрением, заявляя, что они, «сознательно избирая скотский образ жизни, полностью обнаруживают свою низменность»[300]. Вместо этого он выдвигал концепцию эвдемонизма, предлагавшего «жить так, чтобы достичь наших целей, – отметила антиковед Хелен Моралес. – Речь о процветании. По сути, Аристотель говорил: „Перестаньте надеяться на счастье завтра. Счастье – в вовлеченности в процесс“»[301].

То, что люди созданы для жизни по заветам Аристотеля, понимавшего счастье как практику, а не цель, доказывают недавние поразительные открытия в области социогеномики[302]. Согласно результатам, полученным командой ученых во главе с профессором медицины Стивом Коулом, у людей в состоянии эвдемонического счастья может улучшиться здоровье: снизится риск возникновения рака, сердечных и нейродегенеративных заболеваний, возрастет противовирусный иммунитет[303]. Счастье влияет на экспрессию генов[304]. Другие исследования выявили, что надлежащее ощущение цели в жизни снижает риск депрессии, инсультов и помогает избавиться от зависимости[305]. Люди, склонные соглашаться с утверждениями вроде «некоторые бесцельно идут по жизни, но я не таков»[306], живут дольше даже с учетом других факторов.

Когда я попросил Коула дать определение эвдемонии, он сказал, что это «что-то вроде преследования благородной цели».

«То есть это героическое поведение в буквальном смысле слова?» – спросил я.

«Верно. Именно так», – ответил он.

Люди созданы для историй. Мы расцветаем, когда ставим перед собой трудную, но значимую для нас цель[307]. Наша система вознаграждения отзывается даже не на достижение цели, а на само ее преследование. Именно в стремлении к цели заключаются и жизнь, и сюжеты. При отсутствии цели и хотя бы некоторого ощущения, что мы приближаемся к ней, останутся лишь разочарование, угнетенность и отчаяние. Не жизнь, а одно мучение.

Если над нами нависло неожиданное и опасное изменение, то наша цель – совладать с ним. Эта цель овладевает нами. Наш мир сужается. Мы попадаем в своеобразный когнитивный туннель и видим перед собой лишь нашу миссию. Всё на нашем пути становится либо средством достижения цели, либо препятствием, которое мы должны отбросить в сторону. То же самое происходит с протагонистами в историях. Вспомним Брюнетьера, без «воли, устремленной к цели», сцена истории лишена драматургии – от нее остается только описание.

Особенно важно, чтобы такое сужение происходило в момент зажигания истории. Именно здесь многие истории терпят неудачу. Чтобы выглядеть убедительно, протагонист должен играть активную роль, быть основным зачинщиком следствий в дальнейшем сюжете. Анализ текстов произведений показал, что слова «делать», «нуждаться» и «хотеть» встречаются в два раза чаще в бестселлерах из списка «Нью-Йорк Таймс», чем в книгах, не сумевших попасть в этот список[308]. Если персонаж в драматическом произведении не оказывает сопротивление, не принимает решений, не осуществляет выбор и не пытается каким-либо образом упорядочить окружающий его хаос – он не является истинным протагонистом. Бездействие оставит ответ на главный вопрос неизменным. Такой протагонист – тот же, кем и был всегда, и таким он медленно, скучно канет в небытие.

4.1. Сюжетное событие; стандартная пятиактная модель сюжета; сюжет: строгий рецепт или симфония изменений?

Что же такое сюжет? Если на нижнем, подсознательном уровне истории происходят перемены в персонаже, что тогда творится наверху?[309]

Задача сюжета состоит в том, чтобы озадачить персонажа. Причины и следствия всегда вращаются вокруг какого-нибудь сюжетного события – оно переносит персонажа в новое психологическое поле. Как только он оказывается в этом враждебном и чуждом пространстве, его несовершенная теория управления вновь и вновь подвергается проверкам на прочность, зачастую доходящим до предела и далее.

Иногда такие события расположены в начале сюжета, а оставшаяся его часть посвящена их последствиям – например, любовная проверка в «Короле Лире». Иногда они появляются где-то в середине, и сюжет сначала подводит к событию, а затем демонстрирует результаты: сцена неудавшейся брачной ночи из «На берегу» происходит как раз в середине романа. Иногда сюжетное событие оказывается растянуто почти на всю протяженность истории: в «Лоуренсе Аравийском» таким событием является война.