Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 52)
Сегодня мы несоизмеримо лучше обеспечены всем, что нужно для стремления к совершенству. К концу XIX века продолжительность и качество жизни выросли, уровни нищеты и детской смертности снизились; угроза голода, всегда преследовавшая человечество, отступила. Упорное накопление полезных знаний привело к ошеломляющим инновациям в технологиях, медицине и науке. Благодаря знаниям о здоровье и процветании мы смогли найти дорогу прочь из ада. На протяжении всей истории человека вплоть до индустриальной революции продолжительность жизни во всем мире колебалась вокруг 30-летнего возраста. С тех пор это число выросло более чем до 70, а в развитых странах превысило 80 лет. Научные открытия спасли жизни миллиардов: хлорирование воды – 177 миллионов, искоренение оспы – 131 миллион, вакцина от кори – 120 миллионов, контроль распространения инфекционных заболеваний спас сотни миллионов детских жизней с 1990 года. В 2021 году вакцины от коронавируса начали спасать весь мир. Мы также питаемся гораздо лучше, чем когда-либо. В 1947 году недоедало больше половины населения планеты, сейчас этот показатель составляет 13 % для развивающихся стран и менее 5 % для развитых. А еще мы стали богаче. В 1800 году 95 % людей жили в нищете. С 1990 по 2018 год этот показатель упал с почти 1,9 миллиарда до приблизительно 650 миллионов.
Историю делают не отдельные личности, а группы. Эти группы представляют статусные игры. Данные и история человечества четко говорят об одном и том же. Если мы хотим помогать другим и улучшать этот мир, мы должны играть в игру успеха.
25. Неолиберальное «я»
Итак, мы добрались до наших дней. В XXI веке мы всё те же, кем были всегда, – высшие приматы в погоне за связью и статусом в мире совместных галлюцинаций. Современное западное «я» – странное, беспокойное, голодное существо. Продукт рыночной экономики, зацикленной на успехе. И хотя мы никогда не перестаем играть в игры доминирования и добродетели, наши общества подчеркнуто внимательны к компетентности и успеху отдельного человека. Мы получаем баллы на протяжении всей жизни внутри высокоформализованных и часто предполагающих точные оценки игр в школу, вуз и работу. На улице, в офисе, в социальных сетях мы сигнализируем о своих достижениях внешним видом, демонстрацией имущества и стилем жизни. Мы зациклены на себе, потому что с детства учились играть в эту игру.
Будучи индивидуалистами, мы всегда были более или менее сосредоточены на себе. Но в прошлом, XX веке это перешло в режим обострившейся одержимости собой. После депрессии и мировых войн экономику США и Великобритании стали сильнее контролировать нацеленные на достижение общего блага правительства этих стран. Это было время, когда ужесточилось регулирование банковской деятельности и бизнеса, повысились налоговые ставки (в 1940-х и 1950-х в Америке налоговая нагрузка достигла пика – 90 %), расцвело профсоюзное движение, а федеральные власти выступали с такими предложениями, как Новый курс, Закон о социальном страховании, минимальная заработная плата и регулярные выплаты нуждающимся слоям населения. Одновременно американские и британские игроки проявляли все больший коллективизм: на смену «человеку корпоративному» 1950-х, облаченному в деловой костюм и живущему в пригороде, приходят обладающие коллективистским сознанием хиппи с их антиконсьюмеристскими ценностями. И, как всегда, внутри нас идет великая игра, ее правила и символы вшиты в наши игровые «движки», мы видим ее иллюзии и проживаем ее версию себя.
Но в 1980-х игра снова изменилась. В предыдущем десятилетии начался упадок западной экономики. Надо было искать новые пути игры. Лидеры Великобритании и США Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган решили сделать игру куда конкурентнее, чем прежде. В 1981 году Тэтчер заявила журналистам: «Политика последних 30 лет больше всего раздражает меня тем, что она всегда направлена в сторону коллективистского общества». Правительства Тэтчер и Рейгана незамедлительно и жестоко напали на старые, ориентированные в большей степени на добродетель правила игры. Они выступили против политики протекционизма, снизили налоги, отказались от централизованного регулирования банков и бизнеса, приватизировали национальные активы, лишили полномочий профсоюзы и ограничили права работников. В эти новые времена за все что можно стали отвечать не политики, а рынок. Такая «неолиберальная» игра была свободнее, менее скованной правилами и больше подходила индивидуалистам. Для победы необходимо было снова перекодировать наши «движки». Чтобы сходиться с другими и обходить их, мы должны были стать конкурентоспособными, сфокусированными на себе материалистами.
Так мы и поступили. Поразительно, какими мы были еще в 1965 году и какими стали к 1985-му. Всего за 20 лет мы совершили переход от «
В новом тысячелетии неолиберальные ценности только укрепили свое положение: нас все больше интересует слава. Проведенный в 2006 году в Великобритании опрос 2500 детей в возрасте до 10 лет показал, что «лучше всего на свете», в их представлении, «быть знаменитостью» (на втором и на третьем месте – «быть красивым» и «быть богатым»). В 2003 году Sony выпустила первый телефон с фронтальной камерой. Он был предназначен для деловых совещаний. Но мы предпочли использовать эту технологию совсем по-другому. В 2019 году Google сообщил, что только пользователи устройств на базе Android делают в совокупности 93 миллиона селфи в день.
Неолиберализм набирал силу, а старые игры связи и статуса, в которые когда-то играли многие друзья и соседи в своих сообществах, приходили в упадок. Политолог профессор Роберт Патнэм зафиксировал их крушение. «Первые две трети столетия американцы играли все более и более активную роль в социальной и политической жизни своих сообществ – в церквях, профсоюзах, на дорожках для боулинга и в клубах, за столами – на заседаниях комитетов, за картами или за ужином». Такие группы «казалось, были на пороге новой эры – эры большего участия в жизни общества». Но затем «почти одновременно мы отошли от этих вещей».
В ходе обсуждения своей пьесы «Смерть коммивояжера» Артур Миллер так описал взгляды на жизнь ее трагического героя Вилли Ломана: «Закон успеха таков: оступился – труп. И тебя все время взвешивают на этих весах, как раньше Бог взвешивал людей». Неолиберализм превратил нас в маленьких Ломанов. Сегодня, как никогда раньше, мы измеряем наш статус профессиональным успехом и его символами. Наши повседневные устремления – даже связанные с образованием и искусством – все чаще направлены на финансовый результат, а победы определяются благосостоянием. Исследования позволяют предположить, что занятость сама по себе стала считаться символом статуса. По результатам серии опросов очевидно, что вечно занятые люди считаются имеющими «более высокий статус, потому что они компетентнее и амбициознее, а еще потому что таких, как они, мало и они пользуются спросом».
Мир неолиберальных иллюзий блестит и переливается подобными символами. Намеки на успешность человека, возможно, начинались с ожерелья из зубов вокруг шеи охотника, но в вестернизированных культурах XXI века эти знаки можно увидеть повсюду. Одержимые ими, мы работаем в поте лица, тратим деньги и торопимся сравняться с остальными игроками. Мы стремимся совершенствоваться, формировать собственную личность, стать лучше, стать новой версией себя. Но откуда он произошел – современный идеал личности? Мы видим вокруг совершенных людей, они улыбаются нам, демонстрируя идеальные зубы, с рекламных объявлений, с кино- и телеэкранов, с газетных полос и интернет-страниц. Молодые, симпатичные, подтянутые, инициативные, масштабно мыслящие, стильные, уверенные в себе деловые экстраверты. Кто он, этот человек, которым мы должны заставить себя стать? Это игрок, лучше прочих оснащенный для завоевания статуса. Это неолиберальный герой, мечта рыночной экономики. А если у нас не получается сравняться с ним, мы считываем чужие символы успеха как сигналы своего поражения. Мы индивидуалисты, мы верим в то, что в наших силах победить, и в то, что, если у нас не получилось, это наша и только наша вина. А значит, мы лузеры, вот кто мы. Нас взвесили на весах и нашли легкими.