Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 13)

Я собираюсь проследить лишь за одной цепочкой людей, чьи жизни послужат нам опорными точками в гигантской вселенной нашей истории. Это значит, что рассказ будет довольно неполный и упрощенный. Также это значит, что мы опустим целые главы нашего общего прошлого, которые обычно считаются очень важными. Однако я уверен, что мы сможем пролить свет на некоторые наши современные беды, взглянув на несколько жизней и эпох, которым удалось кардинально изменить наше представление о том, каково это – быть человеком, одержимым свободой и самим собой. О том, каково это – быть индивидуалистом. Наряду с Древней Грецией мы взглянем на средневековое христианство, промышленную революцию, послевоенную Америку и Кремниевую долину. Каждый из этих периодов добавил что-то новое и уникальное к тому идеальному образу «я», который не дает нам покоя по сей день.

Прежде чем отправиться в путь, я хочу обозначить один важный вопрос. Как так получилось, что ценности и убеждения людей, живших 2500 лет назад, все еще влияют на наше представление о самих себе в XXI веке? Безусловно, на этот вопрос можно дать множество ответов. Но на данный момент в нашем исследовании того, как мы усваиваем культуру и как она меняет нас, нам следует вернуться к идее эго как «рассказчика». Сделав это, мы поймем, насколько тонка грань между окружающими нас нарративами и нашей личной историей.

Во многих отношениях у нас нет иного выхода, кроме как воспринимать свою жизнь как историю. И в этом задействован не только соавтор-интерпретатор. Наш мозг устроен так, что наше ощущение «себя» естественным образом работает в нарративном режиме: мы чувствуем себя героями развивающегося сюжета собственной жизни, в котором есть и друзья, и враги, и внезапные повороты судьбы, и тяжелые поиски счастья и наград. Наш племенной мозг рисует нимбы над головами друзей и рожки на головах врагов. Благодаря своей «эпизодической памяти» [24] мы воспринимаем жизнь как череду событий, то есть в виде упрощенной цепи причин и следствий. Наша «автобиографическая память» помогает нам наполнить эти моменты подтекстом и нравственными уроками. Мы постоянно движемся вперед, преследуем некие цели, активно стараемся улучшить свою жизнь или даже жизни других. По словам профессора нейропсихолога Криса Фрита, иметь эго – значит чувствовать себя так, словно ты «невидимый актер в центре мира».

Наш необъективный мозг проверяет, выглядит ли этот «невидимый актер», то есть мы, хорошим человеком: порядочный ли он, достаточно ли правильные у него взгляды и ценности. Так же как и в Древней Греции, мы представляем, что в нашей жизни есть некий план, согласно которому мы движемся к максимизации своего потенциала: и пусть иногда мы терпим неудачи, все же мы неуклонно становимся лучше и ближе к идеалу. Здоровый и счастливый мозг использует массу хитрых уловок, чтобы помочь нам так себя чувствовать. Он делает нас чрезмерно уверенными в себе, из-за него мы считаем себя красивее, добрее, мудрее, умнее; думаем, что мы самые здравомыслящие, объективные и продуктивные (как в личной жизни, так и в работе), даже если на самом деле это совсем не так. В недавнем исследовании, посвященном таким предубеждениям, выяснилось, что «почти все люди нерационально преувеличивают собственные моральные качества».

Исследование психологов, среди которых был профессор Николас Эпли, продемонстрировало особенно несправедливое предубеждение, из-за которого мы часто выставляем себя в героическом свете, принижая при этом людей вокруг. В этом исследовании рассматривается два разных набора мотиваций, из-за которых люди выбирают то или иное занятие. Первые из них – героические «внутренние» мотивации, такие как гордость, радость от получения знаний и совершение чего-то стоящего. Вторые – более сомнительные «внешние» мотивации, такие как зарплата, стабильная работа и дополнительные льготы. Каждый год Эпли проводит тестирование среди студентов школы бизнеса в Чикагском университете. И каждый раз он получает один и тот же результат, который показывает, по словам Эпли, что «студенты слегка дегуманизируют собственных однокурсников… студенты считают, что все эти стимулы, безусловно, важны, но кроме этого они полагают, что внутренние мотивации для них значительно важнее, чем для их товарищей. „Я хочу заниматься чем-нибудь стоящим, – говорится в их ответах, – в отличие от других людей, которых волнуют только деньги“». Другие аналогичные исследования дают сходные результаты.

Итак, мозг одновременно выступает и рассказчиком, и создателем главного героя – вас. Но создаваемый герой и сюжет, в который он попадает, не появляются из ниоткуда. Мозг – плагиатор, крадущий идеи из чужих историй и забирающий их себе. Так же как Джон Придмор усвоил древние библейские сказания, мы впитываем окружающие нас сюжеты и используем их, чтобы объяснить свое прошлое и будущее. И еще – чтобы разобраться, кто мы есть и кем хотим стать. Мы используем их, чтобы создать нашу «нарративную идентичность».

Считается, что истории, которые нам рассказывают родители, и их форма начинают играть роль в осознании нашего «я» и нашей жизни не раньше, чем в два года. В возрасте от пяти до семи лет содержание этих историй, включая идеи о культурных ролях, институтах и ценностях, начинает сливаться с нашим ощущением самих себя и того, кем мы должны быть в обществе. Так и формируется «культурное эго». По словам психолога Дэна Макадамса, только в подростковом возрасте мы начинаем воспринимать свою жизнь как «огромный нарратив». А чтобы его выстроить, наши воспоминания о прошлом перемешиваются и искажаются, словно бы по воле ловкого сценариста, превращающего нас в героического персонажа, которому можно симпатизировать. Также мы начинаем представлять свое будущее так, чтобы оно вписывалось в нашу текущую историю.

Таким образом, на рассказчика внутри нас огромное влияние оказывает культура, в которую он погружен. На нас влияют сказки, рассказанные нам в детстве, художественные и документальные фильмы, книги, новости, которые превращают мир в нарратив, древние притчи из священных писаний – все эти истории и развлекают, и служат нашему «я» подобием торгового центра. «Культура предоставляет каждому человеку обширное меню с поучительными историями о жизни, – пишет Макадамс, – и каждый человек выбирает себе что-то из этого меню». Мы создаем свой образ, «присваивая себе истории из культуры». Он пишет, что «взросление – это, по сути, превращение жизни в миф». Личная история придает жизни цель и значение. Она отвлекает нас от хаоса, безнадежности и страха перед истиной.

Но под очертаниями современных сюжетов, ниже культуры, скрываются основы, заложенные миллионы лет назад. Джозеф Кэмпбелл, исследователь мифологии, в последние пятьдесят лет оказавший, вероятно, наибольшее влияние на популярных западных авторов, описывает заключительное испытание героя как «самопожертвование ради высшего блага… Когда мы перестаем думать только о себе и собственной безопасности, наше сознание претерпевает поистине героическую трансформацию». Тем временем журналист Кристофер Букер пишет, что «„темные силы“ в историях олицетворяют силу эго, которая ярче всего выражена в архетипе „монстра“… Это неполноценное существо обладает огромной силой и озабочено преследованием только собственных корыстных интересов за счет любых окружающих его людей». Конечно же, Кэмпбелл и Букер имеют в виду такие качества, как альтруизм и эгоизм: две оси людской морали, зародившиеся еще до того, как мы стали людьми. По всей видимости, корни наших историй уходят невообразимо глубоко.

И действительно, Букер также выделяет такой часто встречающийся нарративный архетип, когда рядовые персонажи («низы») сговариваются с целью свергнуть прогнившие господствующие силы – «верха». «Дело в том, что беспорядок в высших кругах нельзя исправить без какого-то значимого усилия снизу, – пишет он. – Циклы обновления жизни идут снизу вверх». Читая эти строки, я не мог не вспомнить о шимпанзе, которые занимают подчиненное положение в общине, а затем сговариваются, чтобы пробиться наверх, к месту «над чертой». Однако в современных историях можно различить не только знакомую нам схему изменчивой иерархии в отношениях людей или шимпанзе, но и модель литературного героя, присущий той или иной истории образец совершенного «я». «Истории рисуют идеальную картину человеческой натуры, – пишет Букер. – Мы каждый раз видим одно и то же уравнение: чтобы достичь счастливого финала, герой и героиня должны олицетворять собой объединение четырех добродетелей: силы, порядка, чувственности и понимания». Совершенное «я», представленное в наших историях в виде «героя», пугающе напоминает альфа-самца шимпанзе, который, добравшись до вершины, всем своим видом показывает, какой он сильный, но в то же время проявляет милосердие и готов позаботиться о слабом.

Если же, как это представляется, глубинные корни истории лежат в нашем племенном прошлом, то какой вклад внесло наследие Древней Греции в те сюжеты, которые мы рассказываем и которыми живем? Безусловно, невозможно нащупать какую-то четкую границу между ними. Но я не мог не уловить дух Аристотеля в работе влиятельного психолога Тимоти Д. Уилсона о нарративных личностях, которые примеряют на себя психически здоровые люди. Эти счастливые сюжеты включают в себя «сильного главного персонажа, мужчину или женщину, берущего на себя инициативу и стремящегося к желаемой цели». Цель эта должна быть добровольно выбрана, и мы должны иметь контроль над процессом ее достижения. «Очень важно, – добавляет он, – преследовать такие цели, которые дают нам чувство самостоятельности, эффективности и превосходства». Для меня все это звучит подозрительно по-гречески.