Уилл Селф – Элейн (страница 5)

Элейн задвигает поглубже в мысленную мешанину свои неприятности с мужем – как и несмолкающие репортажи об испытательном взрыве первой водородной бомбы Советского Союза. Ведь одно она знает точно: ее мировоззрение параллельно ее самоощущению – все вот-вот рванет в любой миг… и я тоже на грани распада.

Теперь тарелки в раковине, перед которыми она просительно стоит, кажутся погруженными не просто в холодную маслянистую воду, но и в нижний мир. Тот самый, что она видит, когда с самой реальности срывают поверхность – и изливаются головокружение, необоримая тошнота и острая головная боль во всей своей калейдоскопической красе. На это – на верный знак приближения ее ежемесячной мигрени – Элейн тоже не обращает внимания, как поступает часто, забывая, что забвение никогда не помогает.

Она идет по голым дубовым ступеням узкой лестницы, что круто поднимается из небольшого коридора, и прислушивается к знакомому скрипучему концерту… пока вокруг потягивается и напрягается старый деревянный дом. В Итаке найдутся самые разные постройки – от современных ранчо до узорных фантазий на готическую тему, как и сохранившаяся солидная колониальная архитектура. И раскрашены они во все цвета радуги: ржаво-красные, лазурно-голубые, одуванчиково-желтые. Но дом Хэнкоков довольно неказист – половина “солонки”[8] грязно-бежевого цвета, фронтоном на улицу, с одноэтажной пристройкой сзади – с проволочными экранами вместо стен и бетонным полом, где хранится всякий хлам, от старой коляски Билли до пары поленниц дров на случай, если выйдет весь уголь для печи.

На верхней площадке Элейн не поднимает глаз – да, всего четверть часа назад она выходила проверить почтовый ящик, но с тех пор свершилось что‐то разом незначительное и роковое: если только поднять взгляд, она увидит за открытой дверью спальню Билли, а за окном без штор… ничего; только те невидимые элементы, которые, сжатые вместе в ужасную мешанину, могут разлететься с мощностью миллиона тонн в тротиловом эквиваленте… или больше.

Это она знает, поскольку Билли обожает и такие уравнения: сила одного супергероя против сил другого, этого взрыва против того. Один миллион, два миллиона, три миллиона… нет предела размеру бомб, что производят теперь, когда тлеет холодная война. Когда неутомимый Билли топает по дому, колотя в свой старый жестяной барабан и распевая: Один миллион, два миллиона, три миллиона… да хоть галлонов, хоть килотонн, – матери хочется дать ему по губам, и уже не раз… и не два… так я и делала.

Это так ужасно несправедливо – и вредно, знает она сама: Билли страдает от тех же тревог, что и она, а его барабанный бой – наверняка просто его единственный метод забить тревогу обратно в подсознание. А тревожность Элейн детонируется в судорожном выпаде, синтезе руки и щеки… Элейн плетется с тяжелым и красным от стыда лицом по коридору к спальне, которую делит – едва – с Джоном.

Там она плетется к бюро, где держит свой нынешний дневник: в ящике с нижним бельем, ниже нижнего белья. Если она и поносит пуританский фасад ее мужа – что и делает, находя неисчерпаемое раздражение в том, как он поджимает губы… и тупит целомудренный взгляд, – то есть хотя бы одно преимущество: невозможно и вообразить, чтобы Джон хотя бы заглянул в ящик, не то что шарился в нем.

Остальные дневники уже заполнили ее старый сундук на чердаке – бок о бок со старыми студенческими учебниками и дырявым вязанием, которое она обещает себе подлатать… целую вечность. Элейн видит бок о бок светлый сосновый грибок для шитья – и клубящееся облако, мерцающее внутри. Опускает штору, оставляя щель всего в несколько дюймов, через которую проникает зимний свет. Сев на кровать, открывает тетрадь на спирали, на странице, полной…

…спиралей и кружочков, сплетающихся в узоры: одни закрашены, другие преображены как‐либо еще. Вот эти кривые арабески напоминают рассеянные вариации на Матисса и Миро, растут из предложений, словно вьюн, стараясь задушить списки покупок и дел – а также гостей на званый вечер, как реальных, так и… идеальных.

Фантазия принимает постыдный окрас, когда она листает несколько страниц назад и находит множество проб собственной подписи: Элейн Хэнкок, Элейн Хэнкок, Элейн Хэнкок… вперемешку с именами для еще нерожденных дочерей: Летиция Хэнкок, Леттис Хэнкок, Лалаж Хэнкок, Люси Хэнкок, Лиза Хэнкок… и это только на “эл”!

Хуже того: страницы до этого словесного потомства испещрены печатями недостигнутого и невозможного союза: Элейн Тропман, миссис Элейн Тропман, Элейн и Эдвард Тропман… миссис Эдвард Тропман. Недостигнутого – и невоплощенного. Что именно длится между ними уже год – двенадцать полных месяцев пьяной возни и хмельных поцелуев? Элейн припоминает, что Тропманы вошли в их круг приблизительно в то же время, когда его самые раскованные члены подхватили новое веяние: мужья целовались с чужими женами, а те чужие жены – с… что ж, с чужими мужьями.

“Целовальные” вечеринки… так они их звали – прозвище детское, конечно, только принижающее, на ее взгляд, масштаб и серьезность ее страсти. Весь этот долгий год Тед Тропман ужасно на нее давил – вернее, сам факт его существования, нежели фантомный мужчина, в кого она вселяет жизнь день за днем, ведь это о Теде она думает первым делом по пробуждении – о Теде, чью кривую улыбку видит последней перед сном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.