Уилл Хилл – После пожара (страница 65)

– И только-то? – Убогая шутка, но психиатр улыбается.

Агент Карлайл, напротив, совершенно серьезен.

– Твое мужество не подлежит сомнению, – говорит он. – Тем не менее, как бы неприятно мне ни было, боюсь, я обязан вернуться к давнему вопросу. Тогда я не стал давить, но сейчас мне нужен ответ. Ты по-прежнему придерживаешься версии, что не заходила в Большой дом во время пожара?

– Это не версия, – возражаю я, – а чистая правда.

Агент Карлайл прищуривается, но в его взгляде нет гнева, лишь разочарование.

– Тогда давай разбираться. Ты знала, что за утро семнадцатого числа было отснято почти двести часов видео?

– Нет.

– На агентах, производивших захват и обыск, были нагрудные камеры. На каждом транспортном средстве – как минимум по одному видеорегистратору. Мы тщательно проанализировали все кадры и сумели составить четкую визуальную картину происходившего, запечатленную с разных углов. По этой причине я могу с абсолютной уверенностью утверждать, что Хани не выходила из западного барака после того, как агент Джефферис отпер дверь твоим мастер-ключом. Она с поднятыми руками вышла из главных ворот четырьмя минутами раньше, и в тот момент, когда освободили других детей, парамедики уже оказывали ей помощь.

– Я видела, как она выходила, – настаиваю я.

– Нет, Мунбим. Ее там не было.

– Видела, – повторяю я, чувствуя себя ребенком, упрямо цепляющимся за ложь даже после разоблачения, однако ничего лучше в голову мне не приходит. Все прочее я им рассказала, хотя для этого мне пришлось перебороть себя и свой страх. Осталась лишь одна тайна, и раскрыть ее я не могу. Не могу.

Агент Карлайл молча смотрит на меня.

– Я ее видела, – снова повторяю я. – И меня не волнует, верите вы мне или нет.

– Хорошо, хорошо, – вмешивается доктор Эрнандес. – Давайте постараемся сохранять спокойствие. Лишняя агрессия ни к чему.

– Я спокойна, – говорю я.

– Я тоже, – произносит агент Карлайл. – Мунбим, на одной из записей совершенно ясно видно, как ты целишься пистолетом в Беллу.

– Я вам про это рассказывала.

– Рассказывала. По твоим словам, Белла осталась лежать на земле, а ты направилась к западным баракам, чтобы выпустить запертых детей.

Киваю.

– Так я и сделала.

Агент Карлайл качает головой.

– Нет, не так. Ты действительно пошла к западным баракам, но не сразу. Камера четко зафиксировала, что, расставшись с Беллой, ты вошла в Большой дом и провела там почти шесть минут.

– Неправда. – Я начинаю повышать голос. – Сколько раз можно повторять?

– Мунбим, – обращается ко мне доктор Эрнандес. – Я понимаю твое желание защитить себя, в самом деле понимаю. Однако я надеялся, что мы достигли точки доверия.

– Я говорю правду, – упорствую я. Лицо горит, а руки начинают трястись. Хоть бы они не заметили. – Но спасибо, что пытаетесь вызвать у меня чувство вины. Большое спасибо.

Доктор досадливо морщится, его щеки розовеют, как я полагаю, от смущения.

– Я могу принести сюда экран и показать тебе запись, – говорит агент Карлайл. – Может, это освежит твою память?

– Не нужны мне ваши записи, – мотаю головой я.

– Значит, ты не хочешь рассказать, что произошло в Большом доме?

Я делаю глубокий вдох.

– Я не знаю, что произошло в Большом доме. Потому что не входила туда.

– А я убежден, что входила, – возражает агент Карлайл. – Точнее, это факт. Поэтому мне любопытно, что же ты от нас скрываешь.

Пожимаю плечами. Мне нечего на это сказать. Доктор Эрнандес подается вперед.

– Пожалуй, на сегодня закончим. Мунбим, мы знаем, как все это для тебя тяжело, и я бы ни в коем случае не хотел, чтобы ты думала, будто мы не ценим твою честность или отвагу. Мне кажется, крепкий ночной сон и некоторое количество времени, чтобы привести мысли в порядок, пойдут на пользу всем нам.

– Согласен, – кивает агент Карлайл. – Продолжим утром. Возможно, завтра мы что-то увидим в ином ракурсе.

– Отлично, – говорю я, хотя особого смысла в решении не вижу, ведь я обдумывала все это куда дольше, нежели они, и несколько часов ничего не изменят.

Доктор Эрнандес собирает свой портфель, и оба мужчины направляются к двери. Прежде чем отпереть дверь, агент Карлайл оглядывается, и выражение его лица поражает меня в самое сердце. Это не гнев и даже не разочарование, а сочувствие. Агенту Карлайлу меня жаль.

Дверь закрывается, я вперяю взгляд в стену, пытаясь унять сумасшедшее сердцебиение. Они не знают, твержу я себе. Вот и хорошо. Они не знают и никогда не узнают, если только ты сама им не расскажешь. Поэтому стой на своем.

Это вам не телефонный звонок в Управление шерифа, скрывая который, я, как оказалось, ошибалась насчет масштаба грозящих мне неприятностей. Если они выяснят, что я делала в Большом доме, мне отсюда не выйти. Никогда.

Я сижу за письменным столом и сознательно заставляю себя рисовать что-то другое, помимо утесов, моря и голубого домика. Я пытаюсь нарисовать Нейта – такого, каким его помню.

Кажется, буквально вчера он разбудил меня посреди ночи, чтобы передать мне телефон и ключ и сказать, что уходит, но в моей голове, видимо, творится что-то странное, потому что я не могу вспомнить, как он выглядел.

Я была уверена, что больше никогда не увижу Нейта, так, может, мое подсознание сочло, что сохранять его образ нет смысла, что поддерживать воспоминания о нем слишком больно? Я карябаю карандашом по бумаге, пытаясь каким-то волшебством сотворить картинку из воздуха: благородные очертания лица, зелень глаз, красивые полные губы, обычно приоткрытые в улыбке, от которой у меня все плавилось внутри.

С первой попытки получается вообще не похоже, поэтому я сминаю листок и с досадой отбрасываю в сторону. Второй и третий дубли не лучше, и я уже чувствую, как в душе начинают разгораться первые угольки злого разочарования. Однако на четвертом рисунке уже кое-что просматривается. Это всего-навсего беспорядочное нагромождение штрихов, и все же в центре, если взглянуть с правильной стороны, можно увидеть изгиб подбородка Нейта, резкие контуры нижней челюсти. Я позволяю карандашу скользить по бумаге, пытаюсь изобразить глаза Нейта и всегдашнюю теплоту его взгляда, но мозг отказывается мне помогать. Он возмущенно напоминает, что Нейт был лжецом, профессиональным лжецом, и что ему не было до меня ни малейшего дела, и рисунок моментально теряет ту правдивость, которая только-только в нем появилась.

Я комкаю листок и швыряю его в стену. Он рикошетит на пол, падая рядом с остальными, а я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь думать. Каково это – притворяться кем-то другим? Что за человеком надо быть, чтобы справляться с этой задачей и выглядеть убедительно, да еще так долго?

Тебе лучше знать, шепчет голос в моей голове. Сколько дней, месяцев, лет после маминого Изгнания ты изображала истинную веру, притворялась преданной Сестрой Легиона? Три года? До самого конца?

Я досадливо морщусь и мысленно велю голосу замолчать, потому что это не одно и то же. Это совсем другое. Может, я и не говорила Братьям и Сестрам, что моя вера слабеет, но при этом оставалась той, кого они знали, оставалась самой собой, тогда как Нейт прожил на Базе больше двух лет под маской другого человека. Его приняли в Семью, любили, доверяли ему, а он все высматривал, подслушивал, лгал и строил тайные планы.

Ты этого не знаешь. Не знаешь, был ли Нейт на самом деле тем, кем ты его считала, или кем-то еще. Все, что тебе известно наверняка, – что он притворялся, будто верит в отца Джона и Легион. Точно так же, как и ты.

Я снова отмахиваюсь от внутреннего голоса, на этот раз грубее, потому что хочу злиться на Нейта и совсем не в настроении выслушивать нотации, что мне делать или как думать. Даже если Нейт не обманывал насчет себя, то все равно врал, объясняя, почему вступил в Легион, и врал каждый раз, когда называл кого-то Братом или Сестрой, потому что за членами семьи не шпионят. Во всяком случае, при обычных обстоятельствах.

Собирал ли он на нас информацию? По всей видимости, да, ведь какой смысл засылать шпиона, если от него нет обратной связи. Писал ли он в своих донесениях обо мне? О глупой девчонке, которая хвостиком таскалась за ним и была до того благодарна ему за внимание, что выглядела жалко, не замечая очевидных вещей? Эта мысль ранит меня больнее ножа.

Не думай так. Доктор Эрнандес сказал, что Нейт по большей части оставался собой, да и какой прок ему тебя обманывать? Лучше верь, что он был твоим другом.

Я вспоминаю время, проведенное с Нейтом. Теплые, счастливые мгновения сейчас кажутся холодными и пустыми, словно их затянуло темными тучами. Цвет и свет исчезли, все сделалось сплошь серым, и какая-то часть моего сознания поражается способности этой серости портить воспоминания и мгновенно переписывать мою же собственную историю. Использовать правду о Нейте, чтобы ломать и рушить самые потаенные уголки моей души, ту хрупкую сердцевину, что составляет меня самое.

Я должна верить, что он был моим другом. Должна.

Встаю из-за стола и ложусь на кровать. Через несколько минут сестра Харроу принесет ланч, затем нужно будет идти на сеанс КСВ, если его опять не отменят. А потом потянется безжалостно-длинный, бесконечный вечер, за ним наступит ночь, и, может, меня не будут мучить кошмары, а может, и будут. Ночь сменится утром, я опять буду сидеть в «Кабинете для интервью № 1», и мне опять будут задавать те же вопросы, что и вчера, снова и снова.