Уилл Хилл – После пожара (страница 47)

– Отец Джон не назначал Джейкоба, – говорит Элис. – Господь призвал его на службу. Или ты в это не веришь?

– Не смей сомневаться во мне! – взрывается Люк. – Не смей! Ты прекрасно понимаешь, о чем я!

– Зато я не понимаю, о чем ты, Люк, – гремит похожий на рокот землетрясения голос, от которого хлипкие стены содрогаются, а толпа испуганно притихает. В сарай входит отец Джон. – Давай, скажи мне. Ты усомнился в воле Господней или в том, что я Его вестник? В чем же?

Люк бледнеет, однако ножовка в его руке не сдвигается ни на миллиметр.

– Как ты мог, отче, – с невыразимой болью произносит он, – как мог ты отвергнуть меня?

Отец Джон медленно выходит вперед; его длинные волосы слегка трепещут на ветру, взгляд пронзителен.

– В этом твоя вина, Люк, – молвит он. – Ты поставил собственное честолюбие превыше воли Божьей, и это лишь доказывает, как мудр Он был в решении не избирать тебя Центурионом Легиона Его. Недовольство есть человеческая слабость, Брат мой, так же как и зависть. Все мы люди, и ты, и я, и все присутствующие. Не больше и не меньше. Твои чувства понятны и даже простительны, однако так поступать нельзя. Ты не Господь, чтобы вершить суд, и не таков Истинный путь. Загляни в свое сердце, Люк, загляни поглубже, и ты поймешь, что я прав.

Люк глядит на отца Джона глазами, полными слез, потом исторгает душераздирающий всхлип, сотрясающий все тело. Он убирает ножовку от горла Джейкоба, покачнувшись, делает шаг назад и падает на колени, уронив голову.

Джейкоб на четвереньках отползает прочь, пока не упирается в ноги Пророку.

– Спасибо, отче, – выдыхает он. – О, спасибо. Господь благ.

Отец Джон сверху вниз глядит на Центуриона, и я замечаю промелькнувшее на его лице отвращение.

– Все хорошо, Брат, – говорит он. – Все будет хорошо.

– Я хочу запереть его в ящик, – брызжа слюной, лопочет Джейкоб, красный от злости. – Хочу, чтобы он сидел там, пока не забудет, что такое дневной свет.

Отец Джон каменеет.

– Ты хочешь? – шипит он. – Ты, Центурион Легиона Господня, только что ползал на коленях и обмочил штаны, и ты будешь мне говорить, чего хочешь? Убирайся с глаз моих и моли Всевышнего о милости. Молись, как никогда не молился, чтобы Он простил твой чудовищный промах.

Джейкоб ошеломленно глядит на Пророка.

– Отче, я…

– ВОН! – ревет отец Джон. – УБИРАЙСЯ НЕМЕДЛЕННО, ПОКА НЕ ПОЗДНО!

Джейкоб неуклюже поднимается на ноги, проталкивается сквозь толпу и, шатаясь, уходит. Кое-кто из моих Братьев и Сестер оборачивается ему вслед, а я не отрываю глаз от Пророка. Его лицо словно туча, темная, тяжелая и грозная.

– Люк, – произносит он, – встань и посмотри на меня.

Люк подчиняется приказу, весь в слезах и соплях. Он роняет ножовку и стоит, уткнувшись взглядом в землю.

– Господь благ, – говорит отец Джон. – Умойся и ступай в часовню. Вечером поговорим.

Люк поднимает голову, его лицо светится обожанием, смешанным с благодарностью, и от этого зрелища меня тошнит.

– Спасибо, отче, – шепчет он. – Господь благ.

После

Агент Карлайл и доктор Эрнандес без слов смотрят на меня.

– Люк провел в часовне два дня, – продолжаю я. – Отец Джон почти все это время был с ним. Когда Люк наконец вышел, все вроде бы вернулось в норму. Хотя на самом деле нет. И ненадолго.

– Бедный парень, – тихо произносит доктор.

Я киваю.

– Как повел себя Джейкоб Рейнольдс? – осведомляется агент Карлайл.

– Притворился, что ничего не было. Выполнял обязанности Центуриона, ходил туда-сюда по Базе, раздавал приказы, исполнял наказания. Но все знали, как поступил с ним Люк. Никто этого не забыл.

– Не по этой ли причине на тренировке Джейкоб решил сделать из тебя показательный пример? Возможно, пытался этим отчасти вернуть к себе уважение?

– Может быть, – пожимаю плечами я. – Хотя он был таким и до нападения Люка.

– Каким – таким?

– Жестоким ублюдком. Куском дерьма.

Улыбка агента Карлайла заставляет психиатра нахмуриться. Я краснею, потому что нечасто обзываю людей грубыми словами. По крайней мере вслух.

– Будем называть вещи своими именами, – говорит агент Карлайл.

Улыбаюсь ему и киваю.

– Итак, отец Джон понял чувства Люка, – подытоживает доктор Эрнандес, бросив быстрый взгляд на своего соседа. – И унизил Джейкоба, но при этом оставил его на должности Центуриона. Как думаешь – почему?

Я пожимаю плечами.

– Отец Джон назначил Нейта, и все увидели его ошибку. Он не мог позволить этому повториться, поэтому был вынужден терпеть Джейкоба, хотя уже явно пожалел о своем выборе.

– Говоришь, Джейкоба выбрал отец Джон? – задает вопрос доктор. – Не Господь?

– Отец Джон.

– Уверена?

Киваю.

– Да.

Он улыбается и что-то строчит в блокноте.

– По твоим словам, после этого все пришло в норму? – спрашивает агент Карлайл.

– Я сказала, вроде бы пришло, – уточняю я. – Но в реальности это было не так. Обстановка изменилась.

– Как именно?

– Возникло какое-то напряжение. Люди нервничали. Вслух этого не обсуждали – в Легионе никогда и ничего не обсуждали вслух, – но перемена явственно ощущалась, стоило лишь пройтись по Базе. Все будто постоянно оглядывались, боялись.

– Чего?

– Всего, – пожимаю плечами я. – Отец Джон продлил наказание удвоенной работой и урезанным пайком еще на месяц, хотя Легион, по идее, снова встал на Истинный путь. Центурионы вышли на тропу войны: гоняли нас за провинности, которые до побега Нейта и случая с Люком и Джейкобом даже не заметили бы. Наказания сделались жестче. Гораздо жестче. Почти каждый день Легионеров избивали и пороли во дворе буквально ни за что.

– И где же при этом был отец Джон? – спрашивает агент Карлайл.

– Сидел на крыльце Большого дома. Наблюдал. Никто не осмеливался смотреть ему в глаза, даже Эймос.

– А Люк? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Люк почти все время проводил в часовне.

– Это выглядело странно?

– Мы не знали, как это воспринимать. Люк не общался ни с кем, кроме отца Джона. Когда кто-нибудь заговаривал с ним, он просто глядел сквозь человека, точно его не видел. Несмотря на удвоенные часы и тяжкие наказания, он перестал работать, но никто ему даже слова не сказал, и Центурионы тоже смотрели на это сквозь пальцы.

– Полагаешь, они его боялись? После нападения на Джейкоба.

– Может быть. А может, не знали, как отреагирует отец Джон, если они рискнут наказать Люка. Как бы то ни было, Люк сидел в часовне и без конца молился, и через пару дней его оставили в покое.

– По-твоему, не это ли послужило причиной поведения, которое Люк продемонстрировал на сеансе КСВ? – задает очередной вопрос доктор Эрнандес. – Он ведь считал себя преемником отца Джона, так?

– Для Люка стало большим ударом то, что его не сделали Центурионом. Очень большим. Он был яростно предан и Легиону, и Пророку. Но я не знаю, как сложилась бы его судьба, если бы не пожар. Не представляю, каким он видел свое будущее.

– Считаешь, что…

– Нам пора заканчивать, – перебивает агент Карлайл, постукивая пальцем по часам на запястье. – Если вы планируете возобновить КСВ и хотите, чтобы Мунбим успела перекусить до начала сеанса.