Уилл Хилл – После пожара (страница 43)

– А я так не думаю, – возражает агент Карлайл. – Вопрос вполне актуальный. Ей пора бы начать разбираться в устройстве реального мира, иначе как она будет жить, когда выйдет отсюда?

– Идет процесс…

Мы с агентом Карлайлом в один голос стонем. На тысячную долю секунды доктором Эрнандесом овладевает гнев, однако миг спустя он уже улыбается.

– Отлично, – говорит доктор. – Тогда будьте любезны ответить на ее вопрос, только поаккуратнее.

Прекратите вести себя так, как будто меня здесь нет! Я думала, мы с этим уже покончили.

– Я не кукла, – говорю я, – так что не сломаюсь.

– Ладно, – кивает агент Карлайл. – Итак, секс с любым человеком, кроме того, с которым ты состоишь в официальных отношениях, называется неверностью, хотя большинство называет это изменой. Роман – понятие немного другое. Точнее, это тоже измена, связь с кем-то, помимо твоего официального партнера, но она длится долгое время и ее обычно держат в секрете.

– Роман хуже просто измены? – задаю вопрос я.

– По мнению большинства, да. Многие готовы простить своему партнеру случайный секс, но я не знаю никого, кто был бы готов простить роман на стороне.

– А у вас был роман?

Глаза агента Карлайла округляются, румянец на щеках делается гуще.

– Вот тут мы точно переходим на запретную территорию, – смущенно говорит он.

– В самом деле? – с лукавой улыбкой вставляет доктор Эрнандес. – Что ж, спасибо, что очертили границы. Уверен, Мунбим, как и я, чрезвычайно вам признательна.

Агент Карлайл укоризненно качает головой, но при этом улыбается во весь рот.

– Давайте уже вернемся к нашей теме, – говорит он.

– Да, конечно, – отвечаю я и тоже улыбаюсь обоим собеседникам.

– Что было дальше, после распекания у часовни?

– Все пошли работать. Отец Джон удвоил часы и на неделю посадил весь Легион на голодный паек – в качестве наказания.

– Что это означало?

– Два кусочка хлеба.

– На один прием пищи?

Я мотаю головой.

– На день.

– На целый день?

Киваю.

Агент Карлайл смотрит на меня с прищуром, словно гадает, шучу я или говорю всерьез.

– Отец Джон питался наравне с остальными?

А как по-твоему? Неужели после всего, что я о нем рассказала, это непонятно?

– Наказание голодным пайком на него самого не распространялось. Как и на Центурионов.

– А на его жен распространялось?

Киваю.

– А на детей, его детей?

Снова киваю. Агент Карлайл делает глубокий вдох.

– Извините, я не специально, – говорю я. – Просто отвечаю на ваши вопросы.

– Дело не в тебе, Мунбим, – трясет головой агент. – Я не могу… То есть… О господи. Так, ладно. Как ты поступила с предметами, которые тебе передал Нейт?

– Спрятала.

– Куда?

– Под моей кроватью была неприбитая половица. Я вынула ее и положила и телефон, и ключ в нишу.

– Твой тайник обнаружили?

– Нет.

– Ты воспользовалась ключом или телефоном?

Будь осторожна, предостерегает внутренний голос.

– Один раз – и тем и другим.

– Расскажешь об этом? – спрашивает доктор Эрнандес.

Качаю головой.

– Не сейчас. Вы ведь не возражаете?

– Без проблем, – отвечает психиатр. – Думаю, нам всем необходимо время проанализировать события последних дней, поэтому сеанса КСВ сегодня не будет. Пообедай и отдыхай.

– Я плохо сплю по ночам, – говорю я. – Может, получится поспать днем.

– Буду держать за тебя кулачки, – улыбается доктор Эрнандес.

Перед тем как уйти и запереть дверь, сестра Харроу, по обыкновению, дарит мне улыбку. Из окошка под потолком льется свет позднего утра. Из-за того что солнце стоит высоко в небе, а окно слишком мало, столб света не дотягивается до пола, но я встаю на цыпочки возле двери и подставляю лицо теплым лучам. Так я нежусь, покуда солнце не перемещается еще выше. Я могла бы влезть на стул, но это, пожалуй, уже перебор.

Вместо этого я сажусь за стол, беру из стопки лист бумаги и вооружаюсь толстым синим карандашом.

Второе воззвание Святой церкви Легиона Господня, в точности воспроизведенное всепокорнейшим Вестником Господним, отцом Джоном Парсоном

И будет так: когда приидет Конец света и Господь призовет верных Ему в Царствие Небесное, разразится страшная битва, подобия коей не знало человечество. Прислужники Змея сбросят личину, а те мужи и жены, что следуют Истинным путем, будут призваны послужить во Славу Господню.

ТЕ, ЧЬЯ ВЕРА КРЕПКА, КТО ВОССТАНЕТ ПРЕД ЛИЦОМ ЗЛА И ВОЗЬМЕТ В РУКИ ОРУЖИЕ ВО ИМЯ БОЖЬЕ, ВОЗНЕСУТСЯ НА НЕБЕСА И ВОССЯДУТ ОДЕСНУЮ ГОСПОДА, и суждено им вечное блаженство в райских кущах, озаренных сиянием комет, под сенью Благодати Господней.

ТЕ ЖЕ, ЧЬЯ ВЕРА ПРИТВОРНА, А В СЕРДЦЕ ЛОЖЬ, БУДУТ НИЗРИНУТЫ В БЕЗДНЫ АДА И ОБРЕЧЕНЫ ДО СКОНЧАНИЯ ВЕКОВ ГОРЕТЬ В ГЕЕННЕ ОГНЕННОЙ, ибо они суть еретики, недостойные милости Божьей. Имен их никто более не произнесет, а дела будут преданы забвению. Не станет их рядом с нами, и не будет пролито по ним ни единой слезы.

В ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ КОНЦА СВЕТА ЯВЛЕНА БУДЕТ ВСЯ ПРАВДА, И КАЖДОМУ ВОЗДАСТСЯ ПО ВЕРЕ ЕГО. В сей славный день мужи и жены, чья вера крепка, оставят мрак за спиной и Вознесутся к свету. И возрадуется каждый, кто следует Истинным путем.

Господь благ.

После

Ровно в девять сестра Харроу приносит завтрак – сегодня в меню овсянка с бананами и кленовым сиропом и ярко-розовый грейпфрутовый сок в пластиковом стакане – и сообщает, что сеанс терапии с доктором Эрнандесом откладывается. Я осведомляюсь о причине, сестра отвечает, что не знает, но, когда придет время, отведет меня в кабинет. Уходя, она не улыбается. А до этого улыбалась всегда.

Я поглощаю завтрак медленнее обычного, затем меряю шагами комнату, не зная чем заняться. Видимо, стряслось что-то серьезное, поскольку доктор Эрнандес помешан на распорядке и нарушить его расписание может только какое-нибудь ЧП.

Что, если все остальные сеансы проходят как положено, шепчет мне внутренний голос, и задержали только твой? Тревога щупальцами оплетает сердце, я старательно гоню ее прочь. Что бы там ни случилось, вполне возможно, ко мне это не имеет никакого отношения. Может, не имеет, а может, наоборот.

Я морщусь и продолжаю ходить туда-сюда. От двери мимо стола к занавеске, отделяющей санузел, вдоль короткой стены с окошком, мимо кровати и обратно к двери, мысленно считая. На то, чтобы обойти всю комнату, я трачу двенадцать секунд.

Гляжу на часы над дверью: 9:48.

Сажусь за стол, пробую рисовать, но ничего не выходит. Не получается даже всегдашняя картинка, которую я могу нарисовать буквально с закрытыми глазами. Исписываю два листка хаотичной вязью толстых цветных линий, похожей на детские каракули, затем вновь принимаюсь мерить комнату шагами. Сосредоточенно наматываю круги, заставляю себя не считать их и, кажется, спустя вечность вновь бросаю взгляд на часы: 10:03.

Несколько дней назад – не помню, когда именно, – я спросила у сестры Харроу, нельзя ли поставить в комнате телевизор, чтобы коротать долгие часы после КСВ. Она пообещала узнать, но с тех пор ни разу не упомянула об этом, так что, наверное, телевизор мне не разрешили. Как правило, если я сообщаю ей о желании подышать воздухом, она приходит за мной в определенное время и караулит меня, пока я прогуливаюсь по маленькому асфальтированному дворику. Колючей проволокой стены не обнесены – видимо, чтобы место не напоминало тюрьму, – однако они довольно высокие и гладкие, а двор совершенно пуст, если не считать одной небольшой скамеечки. Иногда я выхожу сюда погулять, но чаще всего остаюсь в комнате: рисую, записываю мысли, думаю и хожу кругами.