Уилл Хилл – После пожара (страница 40)
– Я не еретик, отче, – заявляет Нейт, – и вера моя так же крепка, как вера любого из собравшихся здесь. И потому прошу я дозволить мне помолиться. Господь направит меня, как направлял всегда.
– Я уже сказал, чего хочет от тебя Господь, – холодно возражает отец Джон; в его тоне проскакивают опасные нотки. – Я неясно выразился или ты сомневаешься в моих словах?
– Нет, отче, – говорит Нейт. – Но я бы хотел услышать глас самого Господа.
Слышится смешок. Я чувствую за спиной легкое движение – люди оборачиваются посмотреть, кто хихикнул, – но сама стою неподвижно, потому что все мое внимание приковано к отцу Джону. Я множество раз видела Пророка в гневе, но никогда, никогда в его глазах не мелькали чувства, ставшие явными при взгляде на Нейта. Сомнение. Страх.
И в это мгновение то, что я давно уже смутно сознавала, вдруг вырисовалось с кристальной четкостью. Отец Джон обладает потрясающим красноречием и невероятной, почти гипнотической харизмой. Он способен на безмерную доброту и страшный гнев – зачастую почти одновременно. Его знание Библии непревзойденно. Центурионы преданы ему всецело, слово отца Джона – закон, а мои Братья и Сестры питают к нему и любовь, и благоговейный страх – нередко в равной мере. Однако подчиняются Пророку и беспрекословно выполняют его приказы люди отнюдь не поэтому. Авторитет отца Джона, его сила основываются на убеждении, составляющем самую суть Легиона Господня: вере в то, что его голос и есть глас Божий. Без этой веры просто не было бы смысла подчиняться Пророку. Без нее Центурионы превратились бы в обыкновенных мучителей, которые избивают и жестоко наказывают непокорных. Без этой веры все просто развалилось бы. А Нейт на глазах у всех поставил ее под сомнение.
– У тебя есть день и ночь на молитву, – изрекает отец Джон, и по его глазам я вижу: он понимает, каким неустойчивым внезапно сделалось положение, каким шатким. – Этого времени, несомненно, хватит, чтобы узреть истину, которую я тебе открыл. Мы оба знаем, что Господь не совершает ошибок. Это также известно всем собравшимся здесь и лишь подтвердится снова. Тем не менее я не стану вмешиваться в отношения моих Братьев с Создателем, ибо это все равно что вышвырнуть их во Внешний мир на растерзание Чужакам. Если для осознания истины тебе нужно больше времени, то это твоя и только твоя работа. Завтра на рассвете мы все тебя выслушаем, хотя у меня нет ни малейших сомнений в том, каким будет твой ответ. Господь благ.
– Господь благ, – откликается толпа.
– Стало быть, до завтра, – кивает отец Джон.
Он выходит вперед, кладет ладонь на грудь Хорайзена и закрывает глаза. Его губы шевелятся в короткой беззвучной молитве, затем он разворачивается и молча шагает обратно к Большому дому. Вся его паства словно замерла. Над двором повисает странное напряжение, как будто все одновременно затаили дыхание. Трое Центурионов переглядываются, явно не зная, что делать дальше. В конце концов тишину нарушает Эймос.
– В общем, так, – зычно объявляет он. – Хватит на сегодня стоять столбами. Похороны состоятся перед ланчем, и, если кто хочет лично попрощаться с Хорайзеном, на это есть еще пара часов. А сейчас давайте-ка все ступайте в столовую на завтрак, а потом беритесь за работу.
Толпа разбредается в разные стороны. Краем глаза я вижу своих Братьев и Сестер, но смотрю не на них. Нейт даже не шелохнулся: побледневший, он стоит на краю асфальтированной площадки, опустив глаза. Кто-то заговаривает с ним по пути к Холлу Легионеров, однако он никак не реагирует на проходящих мимо. У него вид человека, погруженного в глубокое раздумье – или молитву, – и, когда я приближаюсь к нему, он меня даже не замечает.
– Нейт?
Нет ответа.
– Нейт! – повторяю я и дергаю его за руку.
Он вздрагивает, рассеянно смотрит на меня расширившимися глазами, потом будто узнает и слабо улыбается.
– Иди завтракать, Мунбим, – говорит он. – Не надо, чтобы тебя сейчас видели рядом со мной.
– Что ты делаешь, Нейт? – тихо спрашиваю я. – Зачем все это наговорил?
– Не нужно тебе знать, – качает он головой. – Просто верь мне, если можешь. Все будет хорошо.
– Когда? Все это нехорошо, Нейт, совсем нехорошо.
– Знаю. – На лице Нейта написана такая боль, что у меня сжимается сердце. – Знаю и искренне сожалею. Иди завтракать, и, если кто-нибудь спросит тебя обо мне, скажи, что я проклятый еретик, а то и сам Змей. И ни в коем случае не защищай меня, Мунбим, слышишь? Пожалуйста.
Я сглатываю подступившие к глазам слезы.
– О чем ты вообще говоришь? Почему не объяснишь мне, что происходит?
– Я поговорю с тобой позже, – едва слышно обещает он, – если смогу. Но мне очень важно, чтобы ты выбросила все это из головы – ради нас обоих.
– Как ты себе это представляешь? – растерянно спрашиваю я.
– Постарайся, – шипит Нейт. – Постарайся изо всех сил. А если не получится, просто ври. Только не делай глупостей, хорошо? Мунбим, прошу тебя.
Я собираюсь сказать что-то еще, однако едва я открываю рот, как Нейт уходит в направлении Седьмого корпуса, в котором живет. Я стою на краю внезапно опустевшего двора и гляжу ему вслед, пытаясь игнорировать назойливый шепот внутреннего голоса:
После
– Мне очень жаль, – говорит доктор Эрнандес.
– Вы о чем? – хмурю брови я.
– О смерти Хорайзена.
– С чего вдруг? Вы его даже не знали.
– Это так, – отвечает доктор. – Я сожалею о твоей утрате, Мунбим. О том, что ты потеряла близкого человека.
– Ох. – Мои щеки вспыхивают. – Спасибо.
– Пожалуйста. Вчера, после того как ты рассказала о болезни Хорайзена, я хотел тебя кое о чем спросить. Кто заплатил за его обследование в больнице?
– Что вы имеете в виду?
– Консультации врачей и медицинские обследования не бесплатны, – объясняет доктор Эрнандес. – А процедуры и анализы для выявления рака и вовсе стоят очень дорого.
– Я этого не знала, – признаю я. – Наверное, отец Джон дал Эймосу денег перед поездкой.
– Ты когда-нибудь видела на Базе наличные деньги? Может быть, в Большом доме?
Качаю головой.
– Эймос брал с собой деньги, когда по пятницам ездил в Лейфилд?
– Наверное, да.
– Но ты их ни разу не видела?
– Нет.
– Ясно, – кивает доктор Эрнандес. – Идем дальше. Мне необходимо задать тебе вопрос, который может вызвать у тебя дискомфорт. Ты не против?
– Зависит от вопроса.
Доктор понимающе кивает.
– Вчера ты говорила, что Хорайзен был хорошим человеком, и несколько раз это подчеркнула. Сегодня ты тоже отзываешься о нем как о человеке добром и мягком.
– И что? – с подозрением хмурюсь я.
– Меня интересует, почему после перехода власти к отцу Джону он не покинул Легион, если был таким хорошим, как ты утверждаешь.
– Он любил Легион, – отвечаю я. – Любил своих Братьев и Сестер и пользовался ответной любовью. – Доктор Эрнандес кивает, но никак не комментирует мои слова. Знаю, он рассчитывает, что его молчание вынудит меня говорить дальше. Я не хочу поддаваться на столь очевидную уловку, но чувствую, что вот-вот взорвусь от злости, и потому не выдерживаю: – Что вы хотите услышать? Что если он остался после Чистки, то сразу стал плохим, превратился в какого-то монстра? Я так не скажу, потому что этого не было! Он не стал плохим.
– Почему он внушал тебе, что трое суток морить подростка голодом за уход с караульного поста – это справедливое наказание?
– Такая у него была работа.
– И держать Шанти в железном ящике, пока тот чуть не умер, – тоже работа?
– Да.
– Ясно.
Гнев, нараставший во мне, трансформировался в отвратительное, бессильное отчаяние, и вот я уже на грани слез. Хорайзен был не идеальным, далеко не идеальным, зато он был добр, играл с нами, никогда не жаловался, и все его любили. Я его любила. По-настоящему.
– Зачем вы это делаете? – спрашиваю я. – Зачем заставляете меня очернять его?
– Ничего подобного, – морщится доктор Эрнандес. – Я лишь пробую оспорить твои утверждения, побудить тебя взглянуть на определенные вещи под другим углом. Я нисколько не сомневаюсь в твоих чувствах к Хорайзену и не стремлюсь их обесценить. Просто хочу показать тебе другой ракурс.
– Я любила его, – упорствую я.
– Верю.
– Нет, – мотаю головой я. – Если бы верили, то не пытались бы испортить мои воспоминания о нем, отравить их. Действительно ли Хорайзен был хорошим человеком? Не знаю. И теперь это уже не имеет значения. Он умер. Так почему вы не даете мне запомнить его таким, каким мне хочется? Кому это помешает?
Агент Карлайл подается вперед и смотрит на своего соседа. Доктор Эрнандес долго изучает меня взглядом, затем опускает глаза.
– Ты права, – произносит он. – Прости.