Уилл Хилл – После пожара (страница 24)

– Ушла? – прищуривается он. – Или была изгнана?

Слово пронзает меня, словно лезвие ножа, я замираю.

– Что вы сказали?

– Три года назад, – продолжает агент Карлайл, как будто не слышал вопроса. – Двадцать второго числа этого месяца, если не ошибаюсь.

– Агент Карлайл, – доктор Эрнандес слегка повышает голос, – больше предупреждать не буду.

– Вы ничего не знаете о моей маме, – отвечаю я. Не знаю, с кем они разговаривали, кто мог рассказать им о самом ужасном – до пожара – событии в моей жизни. Я чувствую, как мой голос подрагивает от ярости. – Вообще ничего.

Агент Карлайл не отвечает, лишь многозначительно смотрит на своего соседа.

– Прости, – обращается ко мне доктор Эрнандес. – Ты ясно дала понять, что сегодня не хочешь говорить о маме, и твой выбор достоин уважения.

Меня так и жжет изнутри.

– А вдруг я передумала?

– Сейчас не самая подходящая обстановка для этого разговора.

– Почему? Из-за того, что он здесь? – Я указываю подбородком на агента Карлайла.

Доктор Эрнандес кивает.

– Это одна причина. Есть и другие. Тебе следует помнить, что это…

– Только не говорите «процесс». Я буду счастлива никогда больше не слышать этого слова. Я провела здесь почти неделю и точно выяснила лишь одно: уйти отсюда нельзя. Так каков расклад? Я пленница? Вы собираетесь обвинить меня в преступлении?

– Тише, тише, – вмешивается агент Карлайл. – Никто тебя ни в чем не обвиняет. Успокойся, пожалуйста.

Но я не могу успокоиться. Не хочу успокаиваться.

– Скажите прямо, – требую ответа я, – что я здесь делаю и что меня ждет. Ну же. Будьте так добры.

– Сеанс завершен, – постановляет доктор Эрнандес. – Мунбим, мне жаль, что ты расстроилась, но, прошу, пойми, что я действую исключительно в твоих интересах. Постарайся мне поверить.

– Вы уже это говорили. – Мой гнев угас так же быстро, как вспыхнул, в уголках глаз собираются слезы. Я сдерживаю их как могу, потому что ни за что не заплачу перед доктором снова.

Я.

Просто.

Не.

Заплачу.

– Я был совершенно честен, – убеждает меня доктор Эрнандес. – Мунбим, ты пережила тяжелую психологическую травму, не говоря уже о той жизни, которая этому предшествовала, и я глубоко впечатлен твоей неизменной силой и стойкостью. Наверное, я говорил тебе об этом не так часто, как следовало бы, и за это приношу извинения. Однако ты должна понимать: есть определенный порядок, есть правила, и, как бы трудно тебе ни было в это поверить, они установлены для твоего же блага.

Я смеюсь. Просто не могу сдержаться.

– Для моего же блага, – повторяю я. – Да вы знаете, сколько раз я слыхала эту фразу?

– Нет, не знаю, – серьезно произносит доктор. – Но хочу, чтобы ты мне рассказала. Правда хочу. Только мы должны продвигаться вперед постепенно, не торопясь.

– Ладно, закончим на сегодня, – говорит агент Карлайл. – Нам всем не помешает немного остыть. – Он встает, надевает пиджак, смотрит на меня. – Тебе ничего не грозит, малышка, слышишь? Отдохни, а завтра поговорим.

– А если я не захочу? – Я и сама понимаю, что вопрос глупый, потому что мои желания никого не интересуют. Никогда не интересовали.

– Поговорим завтра, – повторяет агент Карлайл.

Продолжая смотреть на меня, доктор Эрнандес убирает в портфель блокноты и ручки. В его глазах сквозит нечто, что я должна бы понять, но никак не могу. Жалость? Сочувствие? Забота? Что бы это ни было, мою кожу начинает покалывать от злости.

Доктор встает и вслед за агентом Карлайлом выходит из кабинета, а я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и жду, когда меня отведут обратно в мою комнату.

Все в порядке, шепчет внутренний голос. Ты справилась. Все будет хорошо, все-все.

Сестра Харроу улыбается и закрывает за собой дверь. Как только раздается щелчок замка, я сажусь за стол, беру лист бумаги и принимаюсь рисовать. Воду. Скалы. Дом с голубыми стенами. Себя. Маму.

Первое воззвание Святой церкви Легиона Господня, в точности воспроизведенное всепокорнейшим Вестником Господним, отцом Джоном Парсоном

Господь наш в Своей совершенной и безграничной мудрости явил Истинный путь тем мужам и женам, чья Вера крепка, а сердца чисты и лишены притворства. Он также открыл, что Истинный путь долог и тяжел и по обе стороны его клубится Тьма.

Откровения, явленные мне, помогут Братьям и Сестрам моим еще ревностнее служить во Славу Господню.

ПОКИНУВШИЕ РЯДЫ ЛЕГИОНА ДА БУДУТ ПРЕДАНЫ ЗАБВЕНИЮ. В сердцах истинно верующих нет места еретикам. Членам Легиона запрещается упоминать их в речах, а также допускать хотя бы и мысли о них.

За стенами Легиона царят разврат и безбожие, способные отравить даже самых стойких, а посему ПРЕКРАЩАЮТСЯ ВСЕ КОНТАКТЫ С МИРОМ ЗМЕЯ-ИСКУСИТЕЛЯ, за исключением необходимого минимума на то время, покуда мы ожидаем Вознесения. Всем членам Легиона запрещается подвергать риску свои Бессмертные Души, выходя во Внешний мир, где рыщут монстры и демоны, где те, чьи глаза слепы, а сердца закрыты от Господа, отвергают Истинный путь.

Последователям Истинного пути дόлжно отринуть мирские заботы. Все земное греховно, все мирское тронуто скверной.

Господь благ.

До

День, когда Эймос наконец снова отправляется в Лейфилд, выдался жарким даже по меркам Техаса. Облегчение взрослых членов Легиона ощущается почти физически. Мы знаем, что за забором Базы нас ненавидят и хотят причинить нам зло – о чем регулярно напоминает отец Джон, – однако жить с этим знанием порой нелегко, и на протяжении всего локдауна мысль о неминуемом нападении извне давила на людей тяжким грузом.

В итоге, когда Эймос садится в красный пикап и выезжает через главные ворота, часть Братьев и Сестер, собравшихся во дворе, чтобы его проводить, приветствуют это зрелище радостными возгласами. Часы, однако, идут, время, когда он обычно возвращается, все ближе, и эйфория постепенно сменяется нервозностью.

Солнце только что опустилось за скошенную крышу часовни, и вот до моего слуха доносится глухое урчание мотора. Я работаю на стрельбище за Большим домом, собираю гильзы от пуль, расчищаю площадку от листьев и камней, но, заслышав звук, тут же бросаю инвентарь и тороплюсь во двор. Я всегда была уверена, что с Эймосом не случится ничего плохого, – ну, почти уверена, – и все же сама не ожидала, что так обрадуюсь его благополучному возвращению.

Когда я добираюсь до двора, большинство Братьев и Сестер уже здесь, всеобщие взоры устремлены на главные ворота. Над невысоким холмом, заслоняющим изгиб дороги, поднимается облако пыли, рокот автомобильного мотора становится громче. Щурясь от ярких лучей заходящего солнца, я вижу пикап, и тяжесть в груди, которую я даже не сознавала, рассеивается.

Люк и Беар открывают ворота, Эймос въезжает во двор и останавливается посередине. При виде горы пакетов, мешков и коробок, наваленных в кузове пикапа, вновь раздается хор воодушевленных голосов, и секунды спустя мои Братья и Сестры уже суетятся вокруг автомобиля; кто-то хлопает Эймоса по спине и поздравляет с прибытием, кто-то уже выискивает среди покупок картофельные чипсы и сладости, по которым успели соскучиться.

– Стервятники, – слышу я за спиной, но произнесено это без злобы, и я с улыбкой оборачиваюсь.

– Будь добрее, – советую я. – Все просто радуются, что он вернулся и руки-ноги у него целы.

Нейт, усмехнувшись, закатывает глаза.

– Ну да, ну да.

Я пытаюсь изобразить самую строгую мину, но мои губы помимо воли опять растягиваются в улыбке.

– Ты же не намекаешь, что карамельки и мармеладные мишки волнуют наших Братьев и Сестер больше, чем благополучие Эймоса?

Разумеется, Нейт – единственный человек во всем Легионе, кому я могу сказать такое. Единственный, кому бы я осмелилась это сказать.

Он прыскает со смеху.

– Нет, что ты. Мне подобное и в голову не пришло бы.

– И правильно. – Я уже улыбаюсь во весь рот. – Не то мне пришлось бы доложить Центурионам, и я бы ужасно расстроилась, глядя, как тебя запирают в ящик.

– Значит, нам обоим повезло, что я этого не сказал. – Нейт закидывает руку мне на плечо. – Верно?

У меня перехватывает дыхание. Я вся как будто оцепенела от ощущения его мозолистых пальцев на моем голом плече, от тепла его руки на моей спине. Я пытаюсь что-то сказать, выдавить хоть слово, но тщетно, потому что мозг превратился в кашу и голосовые связки отказываются работать. Однако если Нейт что-нибудь и заметил, то не подал виду. Он просто подталкивает меня вперед, к пикапу.

Не заметил, не заметил, шепотом убеждает меня внутренний голос. Да и с какой стати? Ты для него как младшая сестра, и ничего в этом такого – подумаешь, обнял сестренку за плечо.

Внутренний голос прав, но я все равно приказываю ему заткнуться. Сама знаю, именно так Нейт меня и видит, именно так и считает, и бόльшую часть времени меня это устраивает. Однако иногда в голову приходят такие мысли, от которых щеки пылают огнем, а желудок кувыркается, точно акробат.

– Идем, – говорит мне Нейт. – Посмотрим, чем можно поживиться.

Но к тому времени, как мы подходим к пикапу, в кузове осталась лишь пирамидка из желто-коричневых коробок почтовой службы «Ю‑пи-эс», адресованных Джеймсу Кармелу. Пока мы разглядываем коробки, рядом с нами встает Эймос – на его лице написана смиренная гордость выжившего в бою героя, словно он не просто съездил до города и обратно, а только что в одиночку победил самого Змея.