Уилл Хилл – После пожара (страница 20)
Возможно, он знает, где она, но скрывает это от меня в расчете, что я буду более сговорчива до тех пор, пока мне что-то нужно. Возможно, она мертва, и он знает об этом, но не хочет расстраивать меня из-за моего «нестабильного состояния». Возможно.
К глазам подступают слезы, а из коридора доносятся шаги, которые замирают у моей двери. Я не хочу, чтобы сестра Харроу застала меня плачущей, когда принесет ланч, поэтому вытираю глаза, но слезы продолжают капать, как будто внутри что-то прохудилось, и эту течь не остановить.
А причина – в единственной мысли, заполнившей мое сознание в тот момент, когда я спускаю ноги с кровати; мысли одновременно глубокой и совершенно очевидной, хоть я и редко была готова ее признать. Я скучаю по маме. Я очень, очень по ней скучаю.
Через два часа я вхожу в кабинет групповой терапии и сразу, еще не закрыв за собой дверь, начинаю искать глазами Люка. Какая-то часть моего разума – та, под влиянием которой в последние месяцы перед пожаром я ходила с оглядкой, – убеждена, что Люк сейчас выскочит из-за угла и набросится на меня. Глупость, конечно, – я ведь верю, что доктор Эрнандес и его коллеги-наблюдатели не позволят Люку мне навредить, хоть вера эта и зыбка, – однако полностью прогнать опасение не выходит. Я быстро смотрю по сторонам – налево, направо, как ребенок у края проезжей части, – и, не обнаружив Люка, немного расслабляюсь.
– Привет, Мунбим, – говорит мне Рейнбоу. Скрестив ноги, она сидит на полу посередине комнаты рядом с Люси и Уинтер, и все трое что-то усердно выводят толстыми карандашами на большом листе бумаги. Понятия не имею, что они задумали нарисовать – с того места, где я стою, мне чудится какой-то огромный сатанинский осьминог, – но я рада, что они вместе, хотя при виде кровоподтеков на лице Люси у меня сжимается сердце.
– Привет, Рейнбоу, – здороваюсь я. – Привет всем.
Почти все Братья и Сестры оборачиваются в мою сторону: одни улыбаются, другие приветливо кивают, некоторые делают и то и другое. Я широко улыбаюсь в ответ, а параллельно продолжаю выискивать взглядом Люка. Уже начинаю думать, что его здесь нет, но потом Джеремайя вскакивает с пола и бежит через всю комнату с бумажным самолетиком в руке, громко имитируя звук мотора, и тогда я наконец замечаю.
Люк сидит на полу в дальнем углу, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Я холодею, вообразив, что он уставился прямо на меня, но, присмотревшись, понимаю, что его взгляд расфокусирован. Глаза Люка пустые и потухшие, как будто он несколько суток не спал.
– Он так сидит с тех пор, как я пришла.
Поворачиваю голову: позади меня стоит Хани, ее взгляд прикован к Люку.
– Он что-нибудь говорил?
Хани качает головой.
– Ни слова.
Я морщусь. Комнату наполняют смех и звонкий щебет детских голосов: Аврора гоняется за Джеремайей с чем-то похожим на пластилиновую змею, а Сансет и Вайолет, сидя за столом, распевают песню, которая кажется мне знакомой, только вот я никак не могу ее припомнить. Затем девчушки умолкают, и Сансет что-то деловито записывает на листке бумаги. До меня доходит, что песня их собственного сочинения и они еще в процессе творчества.
Никто не обращает внимания на Люка, и это вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я довольна, что малыши заняты своими обычными делами – играют, поют и ведут себя как нормальные дети, а с другой стороны, меня тревожит, что все они упорно игнорируют страдания хорошо знакомого, близкого человека.
– Ты как? – спрашивает Хани, словно прочитав мои мысли.
– В порядке, – отвечаю я. – А что?
– Ты что, плакала?
Мне удалось унять поток слез примерно за четверть часа до того, как сестра Харроу пришла отвести меня на сеанс КСВ, но глаза никуда не денешь – они красные, опухшие и сухие, как земля в пустыне.
– Я в порядке, – говорю я снова.
Хани кивает и вроде бы хочет что-то добавить, но сдерживается. Я указываю подбородком на Люка:
– Пойду поговорю с ним.
– Зачем? – хмурит лоб Хани.
– Кто-то же должен.
– «Кто-то» и так с ним разговаривает. Ежедневно, в десять утра, так же, как со мной, с тобой и со всеми остальными. Он не твоя забота.
Я собираюсь сказать Хани, что она не права, потому что Люк очутился здесь из-за меня – вообще все здесь только из-за меня, – но не могу. Я никому не могу в этом признаться.
– Я все равно попробую, – говорю я.
– Как знаешь, – пожимает плечами Хани.
Я киваю, но еще какое-то время стою на месте. Я не хочу общаться с Люком; по правде говоря, это последнее, чего бы мне хотелось. И все же я не могу бездействовать, не могу просто оставить его сидеть в углу и смотреть в пустоту.
Делаю глубокий вдох и заставляю себя медленно подойти к нему. Если Люк и замечает меня, то ничем этого не выдает. Неподвижно и его лицо – ни один мускул не дрогнул, – и даже глаза. Не переставая внимательно следить за ним, я прислоняюсь спиной к стене и осторожно опускаюсь рядом.
– Привет, – говорю я.
Молчание.
– Люк, ты как?
Нет ответа.
– Я просто посижу тут с тобой, ладно? Можешь не разговаривать со мной, если не хочешь.
Он не меняет позы, однако я улавливаю еле заметное движение глаз. Сижу, замерев, пока наконец он не выдавливает из себя что-то неразборчивое. Я чуть склоняю голову к нему.
– Что-что? Прости, не расслышала.
– Почему мы всё еще здесь? – Его голос больше похож на сиплый шепот. – Почему Пророк не вернулся за нами?
– Не знаю, Люк, – говорю я, потому что единственный известный мне ответ ему определенно не понравится.
– Я недостоин Вознесения, – все так же, шепотом, продолжает он. – Вот и все. Других объяснений нет. Моя вера оказалась недостаточно крепка.
– Люк…
– Я не справился.
– Люк, не надо, – прошу я. – Пожалуйста, перестань. Нельзя так думать.
Очень медленно он поворачивает голову и произносит, глядя мне в глаза:
– Мы сошли с Истинного пути. Не знаю как, но это случилось. Должно быть, где-то посреди дороги мы сбились.
Я растерянно смотрю на Люка. Несмотря на все совершенное им зло, несмотря на множество причин моей к нему ненависти, в эту минуту при взгляде на него у меня разрывается сердце, ибо передо мной не тот человек, каким Люк мог бы стать при всех своих задатках. Сейчас передо мной чудовищное творение отца Джона, сломленное существо, нашпигованное ложью и страхом.
– Помолись со мной, – шепчет Люк. – Помолись со мной, Мунбим. Вдруг еще не слишком поздно.
Я качаю головой.
– Нет, Люк. Я не стану этого делать.
Его рот искривляется в самую пугающую ухмылку, какую я только видела.
– Ты ведь никогда не была одной из нас, так? Никогда не имела истинной веры. С самого начала притворялась.
– Ошибаешься, – возражаю я. – Вера у меня была, и очень долго.
– А теперь?
Я не отвечаю. Пускай истолковывает мое молчание как угодно. Несколько долгих, бессмысленных секунд мы просто смотрим друг на друга в упор. Потом глаза Люка превращаются в узкие щелочки, ухмылка исчезает.
– Это твоих рук дело, – шипит он.
По моему позвоночнику пробегает дрожь. Неужели он знает, что я наделала? Как такое возможно?
Внезапно я остро сознаю, что нас разделяют какие-то сантиметры и что я не могу отодвинуться от Люка незаметно.
– Люк, я тут ни при чем, – говорю я, сохраняя ровный тон.
Его глаза постепенно расширяются, как будто он узрел нечто удивительное.
– Ты, это все ты, – шепчет он. – И как я раньше не понял?
– Мне пора. – Я стараюсь держаться спокойно. – Просто хотела убедиться, что у тебя все нормально.
Он хватает меня за руку.