Уилл Дин – Смертельная глубина (страница 5)

Еда поступает к нам час спустя, в контейнерах из алюминиевой фольги с картонными крышками. Мы едим плечом к плечу. Джамбо, самый небольшой из нас, потом Спок, Майк, Пакетик, Андре и я. У каждого из нас своя баночка с витаминами и заранее выбранный острый соус. Гелий, которым мы дышим, оказывает на тебя физиологический эффект, и он заключается не только в мультяшном голосе. Первое: у нас плохо с терморегуляцией. Нам нужно, чтобы в камере было тесно и жарко, иначе мы замерзнем. Второе: по каким-то странным причинам мы плохо чувствуем вкус. Чтобы побороть это, мы создали неофициальный клуб любителей острых соусов.

– Снова «Хот Гейтор»? – спрашивает Майк, щурясь на мою бутылочку.

– Обижаешь, – отвечаю я. – Он в прошлом. Не острота, а одно название.

– Огненный атомный соус от Рэя Шеклза? – интересуется он, его голос звучит глубже, чем у остальных, толстые вены на руках и предплечьях ярко очерчены.

Я качаю головой:

– Рэй Шеклз? Для любителей. У меня тут экстракт крови сатаны. Настоящее ракетное топливо.

Мы вытряхиваем соусы из бутылочек на нашу безвкусную еду. Я не имею в виду, что все британские блюда такие, хотя порой это правда. Я к тому, что под давлением для нас еда не имеет вкуса.

Каждый из нас принимает душ, потому что в настолько тесном помещении есть неписаное правило: никаких телесных запахов. Иногда ты оказываешься среди людей, которые не в курсе этого, но, к счастью, нашей команды это не касается.

Я нажимаю на запись и говорю:

– Ванная. Давайте я покажу.

Я беру два полотенца и захожу в мокрую камеру, также известную как переходная камера, или ПК для краткости.

– Мокрая камера – это отсек между барокамерой и колоколом. Здесь мы надеваем снаряжение, а еще моемся и ходим в туалет.

Я показываю на унитаз из нержавейки.

– Парни запросят воду, помоются, вытрутся и вернутся обратно, обернув полотенце вокруг бедер. Для меня все не так просто, но я разработала свой способ. Стратегически расположив одно полотенце вот здесь, я могу быть уверена, что никто из Бетти не будет на меня глазеть. Это против правил, но пока никто не жаловался. Затем я запрашиваю воду. Ее подают. Я быстро моюсь, вытираюсь, надеваю треники и футболку и возвращаюсь.

Никто не знает, как быть женщиной, когда ты водолаз на насыщении. Черт, как быть здесь мужчиной, тоже никто не знает. Это одна из причин, по которой я все записываю, хотя и не рассказала об этом парням. Хочу, чтобы в нашей профессии было больше женщин. Я бы хотела успеть пару раз погрузиться с крутыми специалистками до того, как выйду на пенсию.

Пол камеры скрипит.

Системы жизнеобеспечения гудят, пока мириады труб и каналов несут газы к нам или от нас. Мы должны верить в то, что ребята снаружи не перепутают направление.

Смены расписаны, и я узнаю, что выйду первой в четыре утра, с Андре в качестве беллмана. Я рада тому, что сбегу отсюда, смогу потянуться, изучить морское дно, поплавать и прогуляться. Он наверняка еще сильнее меня хочет потянуться, потому что здесь не может даже выпрямиться во весь рост.

Свет гаснет, и болтовня стихает.

Занавески задернуты.

Мы стараемся отдыхать и спать, когда можем. То есть большую часть времени.

Я смотрю на фото на стене и прижимаюсь к подушке, погружаясь в два чудесных запаха: тонкие, почти незаметные, но тем не менее успокаивающие меня. Я начинаю засыпать, в мыслях – лица и голоса моих детей.

А потом, когда мой разум отключается и наполняется снами, раздается пронзительный сигнал тревоги.

– К шлюпке, немедленно.

Глава 3

Мы пробираемся в переходную камеру. Все знают, что это учения, пусть и начавшиеся очень не вовремя. И все же я вижу тревогу, отпечатавшуюся на одурманенных сном лицах остальных. Забираться в гипербарическую спасательную шлюпку непросто даже на тренировке, и воображение пытается разыграться во всех возможных направлениях.

– Лучше бы три часа назад все это устроили, – бормочет Майк, сжимая и разжимая кулаки.

Из интеркома не доносится ни звука.

– Я уже успел отключиться, – говорит Джамбо. – Мне нужен сон для красоты.

– Для красоты тебе нужна кома, – откликается Андре.

– Два развода, и это не предел, – отвечает Джамбо. – Тебе бы тоже не помешало.

Я раздумываю, не заснять ли учения, но понимаю, что это будет невозможно из-за того, что нам предстоит сделать дальше.

Нужно открыть шлюз на потолке и по очереди взобраться по трапу в изогнутый стальной ствол, своего рода вертикальный туннель, – и все это под одним и тем же давлением, на нашей рабочей глубине, поднимаясь все выше и выше, пока мы не достигнем спасательной шлюпки. Шесть червяков, ползущих по узкой трубке. Когда мы оказываемся в шлюпке, между нами не остается пространства. И воздуха. Мое плечо впивается в твердую спину Спока, а на мою ногу давит костлявое бедро Андре. Сардины в герметичной консервной банке. Мы стоим прямо, насколько это возможно, пока суперинтендант все проверяет. Мой рост пять и восемь, и то голову приходится пригнуть, так что для Майка и Спока дела обстоят еще хуже, а Андре и вовсе согнулся в три погибели. Неприятное дыхание: выдохи мужчин, которые засыпали на ходу, забираясь сюда.

Я замедляю собственное дыхание. Один из простых, но жизненно важных девизов водолазов на глубине: никогда не лезь вперед шлема. Таких фразочек-мантр предостаточно. Запаникуешь, умрешь. Поверхности не существует. Колокол – единственная надежда. Оставь все как было. Доверяй не инстинктам, а навыкам.

– По-моему, чудесная прогулка, – говорит Джамбо, ухмыляясь, его писклявый голос почти не разобрать. – Тебе нравится, Пакетик, сынок?

– Бывало и хуже, – отвечает Пакетик, изо всех сил пытаясь покрасоваться.

– Почему тебя называют Пакетиком?

– Мы это обсуждали.

– Но ведь мне ты не говорил.

– Что?

– Мне не сказал, говорю.

Пакетик кивает. Он родился в Британии, но его родители курды.

– Когда я работал в Красном море, оставил пакетик в чашке, а потом так чай и выпил. Кличка прилипла.

Неудивительно. В прошлом году я познакомилась с бывшим водолазом по кличке Арахис, который подавился орешком еще в 1973-м. Тридцать лет он провел с этим прозвищем.

Проверки с пункта управления продолжаются.

– Все в норме? – спрашивает Джамбо.

Мы киваем и утвердительно кряхтим.

Какой бы пугающей ни была эта так называемая спасательная шлюпка, водолазы постарше помнят времена, когда ее у нас не было. Я слышала столько баек. Не люблю их рассказывать, пока нахожусь в «баке», как мы называем это между собой, но периодически они всплывают в разговоре. СОВР тонут во время бурь. Экипаж судна покидает его на собственных шлюпках, но если гипербарических нет, у водолазов в барокамере нет шанса выбраться. Они наблюдают за тем, как корабль тонет, и ощущают это. Принимают свою судьбу, я бы сказала, потому что иного выбора нет. Операторы будут, сколько сумеют, сновать вокруг барокамеры или камер, обезумевшие и обеспокоенные. Водолазам могут сообщить об их судьбе – или оставить их на ее произвол. Сигналы тревоги и сирены. Удручающий приказ «Покинуть судно».

Но опять же, у водолазов такого варианта нет. У нас вообще нет вариантов. Если кто-то откроет шлюз, мы моментально погибнем. Превратитесь в клубничный джем, как это называл мой первый суперинтендант. Так что водолазы ждут. Голоса перестают звучать из интеркома. Стопки полотенец и простыней снаружи камеры начинают падать в тот момент, когда судно переворачивается, это видно сквозь крошечные окошки. Возможно, водолазы наблюдают за тем, как морская вода заливает палубу и трапы, поднимается вокруг изогнутых стен барокамеры. Может отключиться электричество. Полная и абсолютная темнота. Шесть водолазов произносят последние слова и думают последние мысли. Если дно глубже, чем давление, под которым они находились, шлюзы выбьет, и все шестеро утонут. Если люки выдержат, водолазы умрут от гипотермии.

Такой была судьба множества храбрых водолазов до нас.

В наши дни в случае бедствия наша судьба будет иной, но такой же страшной. Кто-то скажет, даже хуже. Мы будем пристегнуты к узким жестким сиденьям. Каждый на шлюпке такого размера будет страдать от морской болезни. Здесь нет туалета или раковины. Мы вшестером будем блевать и мочиться, или кое-что похуже, в герметичной камере, обездвиженные. Мы будем обезвожены и потеряны. Ни окон, ни помощи, ни поста управления – никто не даст нам воды, одеял или ответов, никто снаружи не свяжется с нами. Мы будем предоставлены сами себе. А потом, если нас случайно найдут не те люди, люди, которые не понимают законов давления, те, чей порыв будет, несмотря на все предостерегающие знаки, которые нанесены на шлюпку снаружи, открыть шлюз и помочь выжившим водолазам, которые будут протестовать писклявыми голосами… Что ж, они убьют нас – и могут сами пострадать в процессе.

Мы сидим слишком близко.

Мы дышим тем же газом, который выдохнули.

Погружения с насыщением, несмотря на очевидные риски, статистически более безопасны, чем плавание с аквалангом, подводное или пещерное. После «Пайпер Альфа» вся нефтяная промышленность Северного моря обновила протоколы безопасности и оборудование.

Я не могу дождаться, когда нас выпустят. Наша барокамера тесная, но к ней я привыкла. Там хотя бы есть окна. На этой шлюпке – ничего похожего.

Конец ознакомительного фрагмента.