Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 58)

– Вы выглядели удивленной, когда увидели меня, – повторил он в свойственной себе манере, спокойно и настойчиво.

– Я была уверена, что вы в столовой занимаетесь своими канарейками, – ответила я как можно более спокойно и твердо.

– Так и было. Но мои маленькие пернатые детки, милая мисс Холкомб, очень похожи на любых других детей. Иногда у них случаются дни непослушания, и нынешний день именно такой. Когда я сажал их обратно в клетку, пришла моя жена и сказала, что вы отправились на прогулку в полном одиночестве. Вы, кажется, сами сказали ей это?

– Да, конечно!

– Удовольствие сопровождать вас во время прогулки оказалось слишком сильным для меня искушением, против которого я не смог устоять. В мои лета уже нет ничего зазорного признаваться в подобного рода вещах, не правда ли? Я схватил шляпу и отправился предложить вам свое общество. Даже такой провожатый, как старый и толстый Фоско, лучше, чем совсем никакой. Я было пошел не той дорогой и в отчаянии уже собирался вернуться домой – и вот я здесь, достиг (дозволено ли мне будет это сказать?) предела мечтаний.

Граф не умолкал, продолжая засыпать меня комплиментами, мне же не оставалось ничего иного, как сохранять спокойный вид. Ни разу он даже намеком не упомянул в разговоре ни карету, которую видел на дороге, ни письмо, которое я все еще сжимала в руке. Эта не сулящая ничего хорошего предосторожность графа лишь укрепила меня во мнении, что он самым бесчестным способом разузнал о моем обращении к поверенному Лоры, и теперь, убедившись, что я получила ответ, пребывая в полном одиночестве, он счел, что цель его достигнута, и старался усыпить мои подозрения, которые, как он понимал, непременно должны были зародиться в моей голове. Мне хватило благоразумия, чтобы в сложившихся обстоятельствах не пытаться обмануть графа, придумывая благовидные объяснения, но я была настолько женщиной, несмотря на ужас, который испытывала в обществе этого человека, чтобы не чувствовать, как постыдно идти с ним рука об руку.

Оказавшись на подъездной дорожке перед домом, мы увидели двуколку, которую конюхи заводили на каретный двор. Сэр Персиваль только что вернулся. Он встретил нас у входной двери. Каковы бы ни были результаты его поездки, они не смягчили его дикий нрав.

– А, вот и вы, – сказал он, нахмурив брови. – Почему никого нет дома? Где леди Глайд?

Я сообщила ему о потерянной брошке и что Лора отправилась искать ее.

– Мне нет дела до ее брошек, – проворчал он угрюмо. – Хорошо бы она не забыла о нашей договоренности встретиться сегодня в библиотеке. Жду ее там через полчаса.

Я высвободила свою руку и медленно поднялась по ступенькам, ведущим в дом. Граф удостоил меня одним из своих великолепных поклонов, а затем весело обратился к продолжавшему хмуриться хозяину дома:

– Расскажите же, Персиваль, была ли ваша поездка приятной? Ваша красавица Рыжая Молли что, вконец устала?

– Черт побери эту Молли, как, впрочем, и поездку! Я хочу завтракать.

– А я хочу сначала поговорить с вами минут пять, Персиваль, – возразил ему в ответ граф. – Уделите мне эти пять минут для разговора, друг мой, здесь, на воздухе.

– Разговора о чем?

– О деле, которое касается вас непосредственно.

В холле я несколько замешкалась и потому услышала эти вопрос и ответ и увидела, как сэр Персиваль в нерешимости сердито сунул руки в карманы.

– Если вы снова хотите досаждать мне вашими треклятыми моральными принципами, – сказал он, – я не желаю вас слушать! Я хочу есть!

– Пойдемте поговорим, – повторил граф, нисколько не смущаясь грубыми словами своего друга.

Сэр Персиваль спустился от входной двери по ступенькам. Граф взял его под руку и тихонько отвел в сторону. Я нисколько не сомневалась в том, что «дело», упомянутое графом, имело отношение к подписи Лоры. Они, конечно же, говорили о Лоре и обо мне. От беспокойства у меня заныло сердце. По всей вероятности, для нас обеих было бы крайне важно знать, о чем именно в этот момент шла между ними речь, и, однако же, мне не представилось ни малейшей возможности расслышать хоть что-нибудь из их разговора.

Я бродила по дому, переходя из комнаты в комнату, со спрятанным на груди письмом от поверенного, которое я побоялась доверить защите замка и ключа, – это мучительное ожидание едва не свело меня с ума. Между тем Лора все еще не возвращалась, и я подумывала уже пойти поискать ее, но переживания и тревоги сегодняшнего утра настолько истощили мои силы, что дневная жара привела меня в совершеннейшее изнеможение, и после предпринятой попытки выйти из дому я была вынуждена вернуться в гостиную и прилечь на ближайшем диване, чтобы прийти в себя.

Едва я успела немного успокоиться, как дверь тихо приоткрылась и в гостиную заглянул граф.

– Тысяча извинений, мисс Холкомб, – сказал он, – я осмелился обеспокоить вас только потому, что принес приятное известие. Персиваль, который капризен во всем, как вы знаете, вдруг в самый последний момент вздумал переменить свое решение, так что вопрос с подписанием отложен до лучших времен. Это большое для всех нас облегчение, мисс Холкомб, как я с удовольствием вижу по вашему лицу. Прошу вас передать мое глубокое уважение и поздравления леди Глайд, когда будете сообщать ей об этой приятной перемене в обстоятельствах.

Он ушел раньше, чем я успела опомниться от удивления. Не было никакого сомнения, что эта поразительная перемена произошла в результате именно его влияния, что, узнав о моем вчерашнем письме в Лондон и ответе, полученном мной сегодня, граф счел возможным вмешаться в это дело, в чем, очевидно, и преуспел.

Я понимала все это, но мой разум, по всей вероятности истощенный треволнениями сегодняшнего утра в той же степени, что и тело, был не в состоянии задуматься ни над сомнительным настоящим, ни над пугающим будущим. Я снова попыталась отправиться на поиски Лоры, но голова моя кружилась, и ноги подкашивались. Мне не оставалось ничего другого, как против собственной воли вернуться к дивану.

Тишина в доме и негромкое жужжание насекомых за распахнутым окном убаюкали меня. Глаза мои закрылись, и мало-помалу я погрузилась в странное состояние: это было не бодрствование, поскольку я не сознавала ничего происходящего вокруг, но и не сон, поскольку я понимала свое состояние. Мое возбужденное воображение покинуло мое бренное тело, и в каком-то трансе или во сне наяву – не знаю, какое слово лучше подобрать, – я увидела Уолтера Хартрайта. Между тем я вовсе не думала о нем этим утром, не говорила о нем сегодня ничего, что касалось бы его прямо или косвенно, и Лора, и все же я видела его теперь так явственно, будто вернулись прежние времена и мы снова очутились в Лиммеридже.

Он явился мне в толпе других мужчин, чьих лиц я никак не могла разглядеть. Все они лежали на ступенях огромного разрушенного храма. Сквозь листву гигантских тропических деревьев, сплошь увитых лианами, за переплетением ветвей, виднелись отвратительные каменные идолы с усмешками на лицах. Окружавшие этот храм деревья закрывали собой небо, отбрасывая унылую тень на людей, расположившихся на ступенях. Белые испарения кружились и клубились над землей, словно дым, подбираясь к людям, окружая их и одного за другим удушая в своих объятиях. Жалость и страх за Уолтера развязали мне язык, и я умоляла его бежать. «Вернитесь! Вернитесь! – повторяла я. – Вспомните об обещании, которое вы дали ей и мне. Вернитесь к нам прежде, чем вас застигнет и умертвит, как и остальных, моровая язва!»

Он взглянул на меня с неземным спокойствием на лице. «Подождите, – сказал он, – я скоро вернусь. С той самой ночи, когда я повстречал на дороге женщину в белом, жизнь моя стала частью чьего-то плана, пока еще неведомого нам. Здесь ли, затерянный в этих диких дебрях, или там, где моя родина распахнет мне свои объятия, мне предназначено идти мрачной дорогой, которая ведет меня, вас и возлюбленную вашу сестру и любовь всей моей жизни к непостижимому возмездию и неизбежному концу. Ждите меня. Язва, сгубившая многих, минует меня».

Я снова увидела его. Он все еще был в лесу. Число его спутников сильно уменьшилось. Храм исчез, исчезли и идолы, а вместо них сквозь деревья проглядывались темные фигуры каких-то карликов, затаившихся в лесу в засаде; в руках они держали луки с натянутыми тетивами и изготовленными к стрельбе стрелами. И снова я испугалась за Уолтера и вскрикнула, чтобы предупредить его об опасности. И снова он посмотрел на меня, все с тем же спокойствием на лице. «Еще один шаг на мрачном пути, – сказал он. – Ждите меня. Стрелы, сразившие многих, не коснутся меня».

В третий раз я увидела его на потерпевшем крушение корабле, севшем на мель неподалеку от дикого песчаного берега. Переполненные шлюпки плыли к берегу, один лишь Уолтер остался на корабле и шел с ним ко дну. Я умоляла его, чтобы он окликнул последнюю шлюпку и воспользовался последним шансом на спасение. Снова обернулся он ко мне с непоколебимым спокойствием на лице и недрогнувшим голосом дал мне неизменный ответ: «Еще один шаг на мрачном пути. Море, поглотившее многих, пощадит меня».

Я увидела его в последний раз. Он стоял коленопреклоненный перед белым мраморным памятником, и тень женщины, с вуалью на лице, поднялась из могилы и стала подле него. Неземное спокойствие на его лице сменилось неземной печалью. Но в словах его звучала прежняя уверенность. «Все мрачнее и мрачнее мой путь, – сказал он, – но я иду дальше. Смерть забирает себе добрых, прекрасных и юных, но щадит меня. Язва, разящие стрелы, морские пучины, могила, в которой погребены любовь и надежда, – все это вехи на моем пути, который все ближе и ближе подводит меня к концу».