Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 128)

Здесь он остановился у кондитерской, зашел в нее (вероятно, для того, чтобы сделать заказ) и тут же снова вышел с пирожным в руках. Перед кондитерской стоял шарманщик, по виду итальянец, и играл на своей шарманке; на крышке его инструмента сидела жалкая, маленькая, сморщенная обезьянка. Граф остановился, откусил кусок пирожного и с серьезным видом протянул остальное обезьянке.

– Моя бедняжечка, – сказал он с гротескной нежностью, – ты, кажется, голодна. Во имя священного человеколюбия предлагаю тебе отобедать.

Шарманщик умоляюще протянул руку к великодушному незнакомцу, прося подать ему хоть пенни. Граф презрительно пожал плечами и прошел мимо него.

Вскоре мы оказались на улице с более роскошными магазинами между Нью-Роуд и Оксфорд-стрит. Граф зашел в небольшую лавку к оптику, в витрине этой лавки висело объявление, сообщающее, что здесь осуществляется качественная починка очков и т. п. Граф вышел оттуда с театральным биноклем в руках, сделал несколько шагов и остановился взглянуть на оперную афишу, размещенную у дверей музыкального магазина. Он внимательно просмотрел афишу, подумал о чем-то с минуту и затем подозвал проезжавший мимо кеб.

– В кассу Оперного театра! – сказал он кебмену и уехал.

Я пересек улицу и тоже изучил афишу. На ней анонсировалась опера «Лукреция Борджиа»[12], которую давали сегодня вечером. Бинокль в руках графа, его внимательное чтение афиши, его указания кебмену – все возвещало о том, что нынешним вечером он вознамерился слушать оперу. Благодаря приятельским отношениям с одним из художников Оперного театра, с которым я был некогда дружен, я имел возможность достать два билета, для себя и своего друга, в ряды, располагавшиеся за креслами партера. Таким образом, я мог уже сегодня показать графа Пески – и мне самому, и моему спутнику, по всей вероятности, довольно легко удастся разглядеть его – и тем самым установить, знакомы ли они друг с другом.

Мои рассуждения заставили меня немедленно определиться с собственными планами на вечер. Я раздобыл билеты и по дороге оставил на квартире у профессора записку. Без четверти восемь я заехал за ним, чтобы вместе отправиться в театр. Мой маленький друг пребывал в чрезвычайно возбужденном настроении, с цветком в петлице и с огромнейшим из всех, что я когда-либо видел, биноклем под мышкой.

– Вы готовы? – спросил я.

– Да! Вы как раз вовремя! – сказал Песка.

Мы отправились в оперу.

Уже отзвучали последние такты увертюры и на всех местах в партере расположилась публика, когда мы с Пеской вошли в театр.

Однако же в проходе, отделявшем наши ряды от кресел партера, было довольно просторно, на что я рассчитывал и что вполне соответствовало моей цели, с которой я явился на это представление. Перво-наперво я подошел к барьеру за креслами и начал искать графа глазами в этой части зала. В партере его не было. Пройдя вперед и назад по проходу, бегущему слева от сцены, я, внимательно всматриваясь в публику, вскоре обнаружил его. Он занимал прекрасное место, почти по центру партера, в третьем ряду от барьера. Я расположился у графа за спиной, прямо напротив него. Песка стоял рядом. Профессор еще не знал, для чего я привел его в театр, и несколько удивился, почему мы не пытаемся продвинуться поближе к сцене.

Занавес поднялся, и опера началась.

Весь первый акт мы оставались на своих местах. Граф, поглощенный музыкой и представлением на сцене, не бросил на нас ни одного, даже случайного, взгляда. Ни одна нота восхитительной музыки Доницетти не ускользнула от его слуха. Возвышаясь над своими соседями, он сидел, улыбался и время от времени с видимым удовольствием покачивал в такт музыке своей огромной головой. Когда зрители, сидевшие подле него, начинали аплодировать какой-нибудь арии (как это всегда делает английская публика), не сообразуясь с игрой оркестра, доигрывающего ее заключительные аккорды, он оглядывался на своих соседей с выражением сострадательного увещевания и поднимал руку, умоляя этим вежливым жестом о тишине. В наиболее изысканных местах, когда исполнение оперы было особенно волнующим, а музыкальное сопровождение особенно искусным, проходивших вовсе без зрительских аплодисментов, он поднимал свои толстые руки в превосходно обтягивающих руку черных лайковых перчатках и негромко похлопывал ими друг о друга в знак образованной оценки настоящего знатока и ценителя музыки. В такие моменты его одобрительное «Браво! Бра-а-а…» раздавалось в тишине зрительного зала, как мурлыканье огромной кошки. Ближайшие его соседи – крепкие, краснолицые провинциалы, с восторгом греющиеся в лучах фешенебельного Лондона, – глядя на него, воспоследовали его примеру. Многие из взрывов аплодисментов начинались в этот вечер именно с мягкого похлопывания толстых рук, облаченных в черные перчатки. В своем ненасытном тщеславии граф с величайшим наслаждением упивался этим зримым воплощением признания его критического таланта. Улыбка не сходила с его широкого лица. Он поглядывал вокруг, вполне довольный собой и своими ближними. «Да! Да! Эти варвары-англичане научатся чему-нибудь у меня! Здесь и везде… Мое влияние, влияние Фоско, ощутимо, мое превосходство над всеми очевидно!» Если выражения человеческих лиц и говорят о чем-то, то выражение его лица говорило именно об этом.

Первый акт закончился. Занавес опустился. Публика начала вставать с мест. Этого-то времени я и ждал – времени, когда я смогу выяснить, знает ли Песка графа Фоско.

Граф поднялся вместе со всеми и величественно рассматривал зрителей, занимавших ложи, в свой бинокль. Сначала он стоял к нам спиной, но вскоре повернулся лицом к нашей части зала, продолжая в течение нескольких минут изучать ложи, располагавшиеся над нами. Он то подносил бинокль к глазам, то отводил его, но и тогда он по-прежнему безотрывно глядел наверх. Я выбрал ту минуту, когда его лицо ничто не заслоняло и наружность графа можно было хорошо рассмотреть, чтобы обратить на него внимание Пески.

– Вы знаете этого человека? – спросил я.

– Какого человека, друг мой?

– Вон того высокого, толстого человека, который стоит сейчас к нам лицом.

Песка приподнялся на цыпочки и посмотрел на графа.

– Нет, – сказал профессор, – я не знаю этого высокого, толстого человека. Он чем-то знаменит? Почему вы мне его показываете?

– Потому что у меня есть веские причины, чтобы хотеть разузнать о нем побольше. Он ваш соотечественник. Его зовут граф Фоско. Это имя вам знакомо?

– Нет, Уолтер. Ни имя, ни сам человек мне незнакомы.

– Вы совершенно уверены, что не узнаёте его? Посмотрите на него еще раз, посмотрите внимательно. Когда мы уйдем из театра, я расскажу вам, почему это так важно для меня. Подождите, встаньте здесь, повыше, – отсюда вы сможете лучше его разглядеть.

Я помог своему маленькому другу взойти на край помоста, благодаря которому задние ряды партера располагались на возвышении в форме амфитеатра. Теперь маленький рост Пески не мешал ему – стоя здесь, он мог смотреть в партер поверх дамских причесок.

Рядом с нами стоял худощавый светловолосый человек со шрамом на левой щеке, заметил которого я только тогда, когда увидел, как внимательно он смотрел на Песку, когда я помогал тому взобраться повыше, и как он стал еще более внимательно смотреть, следуя за взглядом Пески, на графа. Вероятнее всего, он услышал наш разговор, и это возбудило его любопытство.

Между тем Песка, не отрываясь, рассматривал повернутое к нам широкое, полное, улыбающееся лицо человека, который стоял прямо напротив него.

– Нет, – сказал Песка, – мне никогда в жизни не доводилось видеть этого толстяка.

Когда он произносил эти слова, граф перевел взгляд на ложи бенуара, находившиеся у нас за спиной.

Глаза обоих итальянцев встретились.

Если минуту назад я был совершенно убежден, Песка повторил это несколько раз, что он не знает графа, то теперь я вполне уверился, что граф знает Песку!

Знает его и, что еще более удивительно, боится его! Перемену в лице этого злодея нельзя было истолковать никак иначе. Стальной оттенок, который приобрела кожа его загорелого лица, неожиданная оцепенелость, завладевшая всеми его членами, застывший взгляд его холодных серых глаз – все говорило само за себя. Смертельный ужас управлял его телом и душой – и причиной тому стало то, что граф узнал Песку!

Худощавый человек со шрамом на щеке продолжал стоять подле нас. По всей вероятности, при виде впечатления, которое Песка произвел на графа, он пришел к тому же заключению, что и я сам. Этот мужчина, обладающий манерами джентльмена, больше походил на иностранца, и в его внимании к происходившему между нами не было ничего оскорбительного.

Лично я со своей стороны был так поражен происшедшей с графом переменой, так изумлен тем, какой оборот приняли события, что не знал ни что говорить, ни что делать в этой ситуации. Из этого состояния нерешительности меня вывел Песка, шагнувший обратно к месту, где стоял раньше.

– Как этот толстяк вытаращил глаза! – воскликнул он. – Это он на меня уставился? Разве я знаменит? Откуда он может знать, кто я, если я не знаю, кто он?

Я не спускал с графа глаз. Я заметил, что, когда Песка спустился, граф нарочно встал таким образом, чтобы не терять маленького человечка из виду. Мне было любопытно увидеть, как он поступит, если в этих обстоятельствах отвлечь от него внимание Пески, и потому спросил профессора, нет ли среди дам в ложах его учениц. Песка тотчас же поднес к глазам свой огромный бинокль и начал медленно разглядывать верхнюю часть театра, с самым добросовестным вниманием отыскивая среди зрителей своих учениц.