Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 77)

Коллекция историй, которую собрал Уильям, не исчерпана и наполовину; однако те, кто знает вкусы публики и интересы издателей лучше нас, считают разумным поначалу не предлагать читателю слишком много. Если можно полагаться на мнения отдельных слушателей, мы вправе надеяться на успех. Доктору настолько понравились два рассказа, которые мы прислали ему на пробу (правда, он наш друг, не надо забывать!), что он тут же показал их своему приятелю, редактору газеты, который тоже одобрил прочитанное, причем отозвался о рукописи в самых лестных выражениях. Он предложил Уильяму писать для газеты на очень выгодных условиях заметки и очерки о любопытных случаях из своей жизни художника-портретиста, не настолько важных, чтобы войти в книгу. Деньги, которые муж стал время от времени зарабатывать в газете, позволили нам платить за жилье в усадьбе до этого месяца включительно, а теперь наши превосходные друзья говорят, что и слышать не желают ни о какой арендной плате, пока книга не будет распродана и мы не разбогатеем. Вот наше первое большое облегчение и великое счастье. Второе — за которое я еще больше благодарна — состоит в том, что длительный отдых пошел глазам Уильяма настолько на пользу, что даже доктор удивился, до чего же быстро он выздоравливает. Теперь ему приходится надевать зеленые очки, только когда он выходит на солнце или когда горит много свечей. Это вселяет в него несказанную бодрость, и он даже поговаривает о тех временах, когда можно будет снова достать кисти и палитру и вернуться к привычной работе над портретами.

Видите, сколько у меня причин быть счастливой — и до чего же неразумно и неблагодарно я себя веду вот прямо сейчас, когда мне так грустно! Могу лишь сказать в свое оправдание, что провожать старого друга — печальная церемония, а я дважды простилась с книгой, которая стала для меня старым другом: в первый раз — когда написала последнее слово, а потом — когда смотрела, как ее увозят в Лондон.

Сегодня утром я собственноручно упаковала рукопись в толстую коричневую бумагу и извела, увы, уйму сургуча — я очень боюсь, как бы сверток не лопнул, если по пути в город его станут бесцеремонно швырять. Ах, до чего же скучной и дешевой на вид сделалась рукопись в своем новом обличье, когда я принесла ее вниз! Сверток с дюжиной пар шерстяных чулок и тот вышел бы объемистей, а провизия, купленная на полкроны, весила бы гораздо больше.

Едва мы успели поужинать, как пришли доктор и редактор. Первый зашел за свертком, то есть за рукописью, второй прогулялся с ним в Эпплтривик за компанию. Едва хозяин усадьбы услышал, что книгу повезут в Лондон, как настоял, что нам обязательно нужно выпить за успех. Детей под общий хохот усадили прямо на стол и раздали по стакану смородинового вина; остальные пили эль, хозяин произнес тост, а его сын-моряк громче всех кричал «ура». Все мы тоже кричали «ура», в том числе и дети, — все, кроме редактора: он был единственной важной персоной среди нас и, наверное, не мог позволить себе излишне шуметь, чтобы не уронить своего достоинства. Со мной он, впрочем, держался донельзя учтиво, правда не без снисходительности: каждый раз, заговаривая со мной, он величественно взмахивал рукой и кланялся. Это меня несколько смущало, а еще больше я растерялась, когда он сообщил, что в этот самый день разослал письма лондонским издателям и предупредил их о прибытии нашей рукописи.

— Как вы считаете, сэр, они ее напечатают? — робко спросила я.

— Дорогая мадам, считайте, что все улажено, — уверенно отвечал редактор. — Письмо написано, дело сделано. Считайте, что книга уже издана, — прошу вас, окажите мне любезность и считайте, что книга уже издана.

— Остался один-единственный вопрос: как примет ее публика? — сказал мой муж, ерзая на стуле и встревоженно поглядывая на меня.

— Верно, мой дорогой сэр, верно, — кивнул редактор. — От публики зависит все — все, даю вам честное слово.

— Оставьте сомнения, миссис Керби, тут не в чем сомневаться, — шепнул мне добрый доктор, проходя мимо меня к двери, и с уверенным видом похлопал по рукописи.

Минута — и они с редактором уже исчезли и унесли с собой мой бедный, дешевый на вид сверток в коричневой бумаге. Остальные вышли их проводить, а я осталась в зале одна.

Ох, Публика, Публика! Все теперь зависит от тебя! Дети будут с ног до головы в обновках, у меня появится черное шелковое парадное платье, Уильям купит себе чудесный этюдник и новые краски, мы заплатим за жилье, а все наши добрые друзья в усадьбе получат маленькие подарки, и наш дальнейший путь в этом суровом мире будет ровным и приятным с самого начала, если только ты благосклонно примешь рассказы бедного художника, которые записывала его жена, когда опускалась ночь!