Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 37)

Никто из присутствующих не успел ничего сказать, как глухой страдальческий вопль: «Моя госпожа! Моя дорогая, дорогая госпожа!» — приковал все взоры сначала к старику Дюбуа, а затем к мадам Данвиль.

Когда Ломак начал свою речь, мадам Данвиль держалась за стену, но теперь стояла совершенно прямо. Она молчала и не двигалась. Ни одна из легких нарядных лент в ее растрепанной прическе даже не пошелохнулась. Старый верный Дюбуа упал на колени рядом с ней и целовал ее ледяную правую руку, гладил ее и все повторял тихо и скорбно: «О моя госпожа! Моя дорогая, дорогая госпожа!» — но мадам Данвиль, похоже, и не замечала его. Лишь когда ее сын шагнул к ней, она словно очнулась от этого смертельного транса, вызванного душевной болью. Медленно подняла свободную руку и знаком остановила Данвиля. Он повиновался ее жесту и не осмелился подать голос. Она снова махнула рукой — и ее помертвевшее лицо исказилось судорогой. Губы дрогнули, и она заговорила:

— Сударь, сделайте мне последнее одолжение, помолчите. Нам с вами отныне нечего сказать друг другу. Мои предки — люди благородные, я вдова человека чести. Вы предатель и лжесвидетель, существо, от которого всякий уважающий себя человек отвернется с презрением. Я отрекаюсь от вас. Публично, в присутствии всех этих господ, я заявляю: у меня нет сына.

Она повернулась к нему спиной и, поклонившись всем присутствующим со старомодной церемонностью минувших времен, медленно и твердо двинулась к выходу. На пороге она обернулась, и напускная доблесть покинула ее. Мадам Данвиль тихо, сдавленно вскрикнула, стиснула руку старого верного слуги, который не отходил от нее, и он подхватил ее в объятия, а ее голова упала ему на плечо.

— Помогите ему! — приказал генерал столпившимся у двери слугам. — Помогите отнести ее в соседнюю комнату.

Старик оторвал взгляд от госпожи и с подозрением посмотрел на тех, кто хотел помочь ему. Его вдруг охватила ревность, и он замотал головой.

— Домой, она поедет домой, и я буду заботиться о ней! — воскликнул он. — Отойдите! Прочь! Никто, кроме Дюбуа, не достоин прикасаться к ней. Вниз! Вниз, в экипаж! У нее теперь нет никого, кроме меня, и я говорю: ее надо отвезти домой!

Когда дверь за ними закрылась, генерал Бертелен подошел к Трюдену, который с тех пор, как в гостиной появился Ломак, молча стоял поодаль ото всех.

— Я бы хотел попросить у вас прощения, — сказал старый солдат, — если оскорбил вас необоснованными подозрениями. Я крайне сожалею, что мы с вами не встретились давным-давно, ведь это было бы в интересах моей дочери, но все равно благодарю вас, что вы пришли сюда, пусть даже в последнюю минуту.

В это время один из его друзей поднялся и прикоснулся к его плечу:

— Бертелен, разве можно отпускать этого негодяя просто так?

Генерал тут же развернулся и презрительно поманил Данвиля к двери. Когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы их никто не слышал, он произнес:

— Ваш шурин разоблачил вас как злодея, а ваша мать подтвердила, что вы лжец. Они исполнили свой долг по отношению к вам, и теперь мне остается исполнить мой. Когда один человек приходит в дом к другому под ложным предлогом и компрометирует его дочь, у нас, старых вояк, есть на такое быстрый ответ. Сейчас ровно три часа; в пять вы найдете меня и одного моего друга…

Он остановился и внимательно оглядел комнату, а затем прошептал остальное Данвилю на ухо, распахнул дверь и указал вниз.

— Наши дела здесь закончены, — произнес Ломак и взял Трюдена под руку. — Дадим Данвилю время унести ноги из этого дома, а затем уйдем и сами.

— Моя сестра! Где она? — взволнованно спросил Трюден.

— О ней не беспокойтесь. Я все вам расскажу на улице.

— Уверен, вы простите меня, если я покину вас, — обратился генерал Бертелен ко всем присутствующим, взявшись за ручку двери в библиотеку. — Мне нужно сообщить дочери дурные новости, а затем уладить одно личное дело с другом.

Он отсалютовал гостям обычным резким, грубоватым кивком и скрылся в библиотеке. Через несколько минут Трюден и Ломак вышли за порог.

— Сестра ждет вас в наших апартаментах в гостинице, — сказал Ломак. — Она не знает о случившемся ничего, совершенно ничего.

— Но ведь ее узнали! — удивился Трюден. — Его мать видела ее. Несомненно, она…

— Я устроил так, чтобы ее увидели, а сама она не увидела ничего. Наше давнее знакомство с Данвилем подсказало мне, что подобный эксперимент окажется полезным, а работа в полиции помогла провести его. Я увидел карету у дверей и дождался, когда старая дама спустится. Когда она садилась в экипаж, я повел вашу сестру прочь, но проследил, чтобы ее было видно из окна кареты, когда она тронется. Одна секунда решила все — и опыт оказался полезным, в полном соответствии с моими расчетами. А теперь довольно об этом. Возвращайтесь к сестре. Никуда не выходите до отъезда ночного почтового дилижанса в Руан. Подумав, я купил вам два билета. Поезжайте, вернитесь в свой дом, а меня оставьте здесь — мне нужно исполнить поручение, которое доверил мне хозяин, и узнать, чем все кончится у Данвиля с матерью. Я постараюсь выкроить время, хотя бы один день, чтобы приехать и попрощаться с вами в Руане. Ба! Не благодарите. Дайте руку. Восемь лет назад мне было стыдно принимать ее, зато теперь я вправе пожать ее от всей души! Вам туда, а мне сюда. Предоставьте мне возню с шелком и атласом и возвращайтесь к сестре — помогите ей собраться на ночной дилижанс.

Глава III

Прошло еще три дня. Вечереет. Роза, Трюден и Ломак сидят рядом на скамье с видом на извивы Сены. Перед ними расстилается давно знакомый пейзаж, все такой же прекрасный, — он ничуть не изменился, словно в последний раз они смотрели на него лишь вчера.

Они беседуют, серьезно, вполголоса. Их сердца полны общими воспоминаниями — воспоминаниями, о которых они не спешат говорить вслух, но шестое чувство подсказывает каждому из них, что остальные разделяют их. Сидящие у реки завладевают беседой по очереди, но кто бы ни говорил, речь идет, словно бы по уговору, только о будущем.

Уже темнеет, и Роза первой поднимается со скамьи. Они с братом украдкой обмениваются понимающими взглядами, а затем она обращается к Ломаку.

— Позвольте мне пригласить вас в дом, и поскорее, — просит она. — Я мечтаю кое-что показать вам.

Брат дожидается, когда она отойдет подальше, и с тревогой спрашивает, что произошло в Париже в тот день, когда они с Розой уехали.

— Ваша сестра свободна, — отвечает Ломак.

— То есть дуэль состоялась?

— В тот же вечер. Они должны были стрелять одновременно. Секундант генерала утверждает, будто Данвиль был парализован ужасом, а его собственный секундант — будто он был полон решимости отважно встретить смерть, добровольно подставившись под пулю человека, им оскорбленного. Что тут правда, я не знаю. Одно несомненно: Данвиль не разрядил пистолет и пал от первой пули противника — и больше уже ничего не сказал.

— А его мать?

— Собрать сведения нелегко. Двери ее заперты, старый слуга окружил ее ревнивой заботой. В доме постоянно присутствует врач; по словам слуг, ее недуг затронул скорее разум, нежели тело. Больше я ничего не знаю.

После этого они оба некоторое время молчат, а затем встают со скамейки и шагают к дому.

— Вы уже думали, как подготовить сестру к рассказу обо всем случившемся? — спрашивает Ломак, когда видит огонек лампы, мерцающий в окне гостиной.

— Я подожду с этим и подготовлю ее, когда мы устроимся здесь, — пока не развеется ощущение праздника от нашего возвращения и не наладится прежняя, мирная повседневная жизнь, — отвечает Трюден.

Они входят в дом. Роза дает Ломаку знак сесть рядом с ней, ставит перед ним чернильницу и кладет перо и незапечатанное письмо.

— Я прошу вас о последнем одолжении, — улыбается она.

— Надеюсь, это не займет много времени, поскольку я с вами только до завтра, — парирует он, — а утром, когда вы еще не проснетесь, я буду уже на пути в Шалон.

— Подпишите, пожалуйста, это письмо, — продолжает Роза, по-прежнему улыбаясь, — а затем отдайте его мне, и я отправлю его по почте. Луи продиктовал его, а я записала, и теперь осталось только поставить вашу подпись, и дело будет завершено.

— Надеюсь, мне можно прочитать его?

Роза кивает, и Ломак читает следующие строки:

«Гражданин Клерфэ!

С совершеннейшим почтением сообщаю, что дело, которое вы поручили мне в Париже, исполнено.

Кроме того, я прошу удовлетворить мою просьбу об увольнении с должности в вашей бухгалтерии. И вы, и ваш брат были неизменно добры ко мне, и это придает мне смелости надеяться, что вы обрадуетесь, узнав о причине моей отставки. Двое моих друзей настойчиво предлагают мне провести остаток дней своих под защитой их уютного крова, поскольку считают себя несколько обязанными мне. Беды минувших лет тесно сплели наши судьбы, и мы стали одной семьей. После всего пережитого я, как и любой на моем месте, нуждаюсь в покое у счастливого домашнего очага, а мои друзья всячески уверяют меня, что от всей души вознамерились поставить стариковское кресло у своего камина, и поэтому мне недостает решимости отказать им и отвергнуть их предложение.

Поэтому прошу вас принять мою отставку, о которой говорится в этом письме, а с ней — заверения в моей искренней благодарности и уважении.