Уилбур Смит – Золотой лев (страница 58)

По опыту Хэла, большинство рабов сохраняли покорность, старались выглядеть безобидными, чтобы просто выжить. Они не поднимали глаз и держали свои мысли при себе. Но этот человек пристально смотрел на капитана, его мускулистое тело было обнажено, если не считать набедренной повязки, и напряжено, как будто он был готов сражаться за свою жизнь. Сможет ли Хэл выиграть такой бой против такого гордого, свирепого противника? Казалось, он вот-вот это узнает.

И все же сражение было совсем не тем, что имел в виду капитан Жуан Баррос.

Людей, находившихся поблизости, увели прочь, и Хэл с мускулистым рабом остались стоять на открытом участке палубы шириной в несколько шагов и такой же глубины. Оба они тяжело дышали, но не от напряжения или страха, а просто потому, что вдыхали свежий морской воздух, как голодные люди после стольких дней, проведенных под палубой.

‘Вы станцуете для нас, - сказал им Баррос. - ‘Вы будете танцевать под музыку Фернандеса и не перестанете танцевать, пока старик не перестанет играть. Ну, вы можете остановиться, если устанете, но будет только справедливо предупредить вас, что тот, кто остановится первым, пострадает от последствий.’

Человек рядом с Хэлом не выказал ни малейшего признака понимания, пока Баррос не послал за одним из своих чернокожих матросов, который поспешно спустился с фок-мачты и перевел речь капитана на язык, который раб, казалось, понимал.

- Какие последствия?- Спросил Хэл.

Баррос кивнул в сторону офицера, который стоял, опираясь босой ногой на большой моток веревки. - ‘Первый, кто перестанет ценить игру Фернандеса, будет сброшен за борт на конце этой веревки, - сказал он. Затем он повернулся к своим людям - "Те из вас, кто потеряет деньги на исходе танцев, могут отыграть их снова на результате рыбалки. - Он ухмыльнулся, повернулся к Хэлу и развел руками. - ‘Разве я не честный человек? - спросил он. - ‘Вот почему моя команда любит меня.’

Позади него остальные уже заключали пари, что-то бормоча корабельному интенданту, который изо всех сил старался держать свою книгу в актуальном состоянии.

Хэл поднял глаза на грот "Мадре де Деус". Капитан Баррос сделал то же самое.

- А-а, - протянул Баррос. - ‘Ты надеешься, что мы сможем сохранить эту скорость. Восемь узлов, не так ли?’

Хэл думал о стаях тигровых акул, которые будут преследовать корабль, собирая отбросы и выброшенные за борт отходы уборных.

‘Мы подсчитали, что акулы плывут со средней скоростью в два узла, - сказал капитан Баррос, - но они могут плыть гораздо быстрее короткими очередями. - Он повернулся к своим офицерам. - ‘А вы что скажете?’

‘Мы зафиксировали, что они идут со скоростью выше восьми узлов, капитан, но они не выдерживают этого долго, - сказал квартирмейстер.

Баррос кивнул и снова повернулся к Хэлу. - ‘Конечно, все это не должно вас волновать, но только до тех пор, пока вы продолжаете танцевать. - С этими словами он резко повернулся на каблуках и махнул рукой в сторону старика, приглашая его начать. - "Ямайка", пожалуйста, Фернандес. Но держитесь бодро. Англичане так любят веселую джигу.’

Фернандес принялся дергать длинными пожелтевшими ногтями струны из кошачьих кишок.

Африканец посмотрел на Хэла, а Хэл - на африканца.

- Ну что? Продолжайте в том же духе! - Сказал капитан Баррос, и человек с кошкой хлестнул ею поперек каждого из них в качестве стимула.

И вот Хэл пустился в пляс.

***

-‘Я так понимаю, вы знаете, что мы не можем причалить в Келимане или в любом другом порту на побережье. Бенбери посмотрел на Канюка, когда они оба стояли, прислонившись к поручням на квартердеке "Пеликана", и, кивнув, увидел, как клюв поднялся и опустился. - Проклятые португальцы контролируют все свои владения, и они никому не позволят торговать, кроме себя и арабов. Высадка раба на берег считается торговлей.’

- Высадка украденного раба на берег считается тяжким преступлением’ - вмешался скрипучий голос Канюка. ‘А что вы имели в виду?’

‘Ну, мой второй помощник, Перейра, знает, где находятся шахты, и клянется, что сможет найти их, если у него будет секстант, чтобы вычислить дорогу. Как только вы доберетесь туда, он сможет переводить и для вас, потому что, как я понимаю, у этого парня Лобо нет других языков, кроме португальского и еще какого-то языка, на котором болтают местные дикари. Я высажу вас на берег в дельте реки, я знаю, где нет белых людей. Имейте в виду, там довольно заболочено, но вы можете взять лодку по дороге, я полагаю. И вы будете ближе к шахтам, чем если бы я взял вас с собой в Келиман.’

‘Я отправляюсь в это путешествие, не так ли?’

‘Один из нас должен это сделать, - заметил Бенбери. - ‘А именно я управляю этим кораблем.’

‘Это не улучшит девичьей красоты Юдифи Назет, когда она пройдет пол-Африки, - возразил Канюк.

"Och, dinnae fash yersel" ... она не какая-нибудь нежная белая девушка. Она такая же чернушка, как и все остальные. Она будет чувствовать себя как дома.’

***

Хэл начал медленно, как и Фернандес, несмотря на приказ своего капитана сохранять бодрость мелодии. Пальцы старика с седой бородой ласкали струны своего инструмента, костяшки пальцев и сухожилия согревались от работы, напоминая себе о радости, когда извлекали музыку из этого плавно изогнутого тела из кипариса и кедра в форме восьмерки. Он плавно вошел в мелодию в свое время, как леди, опускающаяся в горячую ванну, дергая струны, чтобы они пели свою сладкую, нежную песню.

Хэл также позволил себе слиться с мелодией, его мускулы набирали силу, а разум пытался забыть унижение от того, что ему приходилось сделать. Единственное, что имело значение, - это Юдифь. Все, что ему нужно было сделать, - это выжить.

Пятка и носок, пятка и носок, его руки были сцеплены за спиной, когда его ноги отмечали ступени, претендуя на этот маленький кусочек палубы «Мадре де Деус». Снова и снова его босые ступни мягко приземлялись на доски, начиная набирать скорость, когда Фернандес позволял музыке собираться, как капитан, поднимающий паруса по ветру.

Хэл полагал, что у него есть преимущество хотя бы в том, что он знаком с этой мелодией, тогда как он сомневался, что африканец когда-либо видел инструмент, похожий на виолу да мано. И все же вскоре стало ясно, что музыка была в самой крови этого человека, потому что он двигался с таким спокойствием и грацией, которым Хэл мог только восхищаться, когда первые капли влаги скатывались по его вискам, а кости скрипели в суставах после нескольких дней плена.

‘Ямайка" превратилась в мелодию, которую Хэл не узнал, но теперь он танцевал джигу, чистую и простую. Такой танец моряки могли бы исполнять после тяжелого трудового дня, во сне или даже на конце пеньковой веревки. Хэл стоял неподвижно, уперев одну руку в бедро, а другую закинув за спину, как у фехтовальщика. Его ноги были живыми и быстрыми, выстукивая свой ритм в тройном ритме, мускулы его ног напрягались, как натянутая веревка, так что Хэл знал, что при всей его растерянности зрители должны быть поражены, увидев такого широкоплечего, хорошо сложенного человека, танцующего с такой легкостью ног. И все же он все еще чувствовал себя неловко, когда смотрел на африканца, который, казалось, поднимался на ступнях так же естественно, как птица взлетает на крыло. Более того, чернокожий даже не вспотел, в то время как у Хэла от этого щипало глаза, жидкость стекала ручейками по его спине, и каждая капля отбивала свой собственный ритм на палубе.

Португальские офицеры веселились вовсю. Некоторые из них смеялись и хлопали в ладоши вместе с музыкой или хлопали себя по бедрам в такт музыке. Другие показывали на Хэла или африканца, объясняя, почему их человек собирается выиграть, и почему пари их друга было равносильно проигрышу. На лице капитана Барроса застыла акулья ухмылка, а другие матросы собрались у поручней, чтобы понаблюдать за происходящим, без сомнения, делая собственные ставки.

Теперь Хэл был полностью поглощен музыкой, завороженный ритмом своих шагов по палубе. Этот ритм все еще набирал темп, поскольку старый Фернандес опровергал свои годы, а его пальцы танцевали свой собственный танец вверх и вниз по шее инструмента.

- Негр гибок, как кобра’ - сказал один из офицеров по-португальски.

- Может быть, он танцует для своих богов’ - сказал другой. - Он вызывает бурю, чтобы забрать его и отвезти обратно к своим девяти женам.’

- Девять жен? Господи, да я скорее прыгну за борт, чем получу еще восемь таких же, как у меня, - сказал квартирмейстер.

Солнце уже поднялось высоко над африканским материком. Оно полыхало по всему океану с правого борта "Мадре де Деус", его свирепый жар был похож на тот, что исходит от печи на палубе. Дыхание Хэла было прерывистым. Ноги его отяжелели, и он жадно хватал ртом воду, как пойманная рыба жадно хватала ртом воздух. Свежевымытая палуба вокруг его ног потемнела от пота, и он не осмеливался поднять глаза на африканца, боясь увидеть, что тот все еще выглядит сильным и выносливым, потому что это могло сломить его собственную волю продолжать танец. Но он все еще слышал топот ног африканца по палубе, теперь, слава Богу, он стал тяжелее, и боковым зрением видел размытый силуэт этого человека.

И он продолжал танцевать.

Затем, несмотря на боль, которая исходила от всех маленьких косточек в его ногах, через большие кости ног и мощные мышцы бедер, к бедрам и шее, так что голова казалась огромной свинцовой тяжестью, он пожалел африканца. Потому что Хэл танцевал для женщины, которая владела его душой, и для ребенка, который еще не сделал своего первого соленого вдоха. Жизнь в море превратила тело Хэла в твердый, неподатливый инструмент. Каждая мышца и сухожилие были отточены, чтобы преуспеть в любой физической задаче.