Уилбур Смит – Война Кортни (страница 10)

Новоприбывший был настолько высок, что ему пришлось пригнуться, когда он шел по проходу, чтобы не удариться головой о потолок. Когда он наклонился, его темно-русые волосы упали на лоб, заставляя его вернуть их на место. Он был одет в форму Люфтваффе, и если Хартманн правильно помнил, его знаки отличия были знаками Гауптмана или капитана, что означало, что он, вероятно, будет командовать эскадрильей из дюжины или около того самолетов. На его куртке также красовался Железный крест первого класса, многочисленные ленты кампании, значок пилота и значок штурмовика. Они предполагали выдающееся, но, возможно, не исключительное служение Отечеству. Но последнее украшение, которое бросилось в глаза Хартманну, пришитое к правой стороне мундира этого неизвестного летчика, изменило все. Это был немецкий золотой крест, вручаемый за неоднократные проявления храбрости, но только военнослужащим, которые уже имели хотя бы Железный крест первой степени.

Хартманн понял, что этот человек находится на борту самолета. Он был героем Люфтваффе. На Ju-52 летал личный состав Люфтваффе. Они будут только рады отвезти его туда, куда он захочет.

Хартманн вернулся к своей работе.

Новоприбывший занял второе место рядом с Хартманном, и между ними было меньше метра свободного пространства.

- Доброе утро, - сказал он, повысив голос, когда двигатели заработали. - Он снова улыбнулся.

Хартманн поднял на него глаза. Он был завидно красив, но вокруг его серых глаз пролегли глубокие морщины, а под ними-темные круги, и кожа, казалось, была туго натянута на его изящных чертах. В эти дни Хартманн видел этот взгляд повсюду. Это было лицо воина, который жил с большим стрессом и слишком мало спал, месяц за месяцем в бою.

- Добрый день, - ответил Хартманн. - Позвольте представиться. Я доктор Вальтер Хартманн и имею честь быть государственным секретарем в Министерстве оккупированных территорий.- Хартманн позволил себе легкомыслие. “Это мой рейс, на котором вы находитесь . . . что такое современная поговорка? . . . Ах да, ловлю попутку.”

Пилот вежливо рассмеялся. “Пожалуйста, простите меня за грубость, - сказал он. У него был баварский акцент, но утонченный, даже аристократический. “Как я мог подумать о том, чтобы подняться на борт вашего самолета и не представиться?- Он протянул мне правую руку. - Герхард фон Меербах, к вашим услугам. Я капитан эскадрильи в Люфтваффе. Но осмелюсь сказать, что вы уже и сами это поняли.”

Герхард никогда не считал себя воином. По профессии он был архитектором. Он хотел строить, а не разрушать. Его мечта состояла в том, чтобы использовать мощь промышленной империи Меербахов для создания доступного, легко изготовляемого жилья, чтобы трущобы ушли в прошлое, и каждый человек в немецком обществе мог жить в чистых, современных, функциональных домах.

Но все изменилось после того, как он помог семье Соломонов бежать в Швейцарию. Эсэсовцы обнаружили, что он сделал, и в лихорадочном настроении Германии в начале тридцатых годов, когда новый нацистский режим изменил не только законы страны, но и всю ее моральную основу, действия Герхарда были признаны преступными. Его старший брат Конрад к тому времени уже поднялся по служебной лестнице в СС и стал личным помощником группенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха, одного из самых влиятельных людей в Рейхе.

Конрад никогда не испытывал к Герхарду братской любви. Он был бы счастлив, если бы его бросили в недавно открытый концлагерь Дахау. В конце концов, однако, сам Гейдрих пришел к выводу, что, в конечном счете, можно больше потерять, чем получить, заключив в тюрьму отпрыска одной из самых выдающихся промышленных династий Рейха. Вместо этого он назначил более изощренное наказание.

Герхард, заявил Гейдрих, должен был стать добропорядочным гражданином Рейха. Его послали работать на Альберта Шпеера, личного архитектора фюрера, помогая проектировать мощные здания Германии, нового города, который будет построен на месте Берлина, который Адольф Гитлер рассматривал как столицу своего имперского Рейха.

На работе и везде, где он общался, Герхарда предупреждали никогда не отступать от нацистской ортодоксии. Если бы он высказал свое мнение, то оно было бы абсолютно соответствующим линии партии. Когда он протягивал руку и кричал “Хайль Гитлер!”, он делал это с искренним энтузиазмом, чтобы весь мир видел.

” Мне нужна твоя душа“, - сказал Гейдрих и, чтобы быть уверенным в том, что он ее получит, четко обозначил цену неповиновения: "если ты хоть в чем-то мне откажешь, тебя отправят в Дахау. И более того, все ваши друзья, ваши сокурсники, женщины, которых вы любили,—все, кто когда—либо имел с вами дело, - обнаружат, что их жизнь тщательно изучается гестапо. Они будут арестованы и допрошены. Их имущество будет подвергнуто обыску. И если мои люди найдут что-нибудь, пусть даже самое незначительное, что говорит о том, что они нежелательны, они присоединятся к вам в концентрационном лагере.”

Герхард с радостью рискнул бы собственной жизнью, чтобы спасти свои принципы, но он не мог осуждать так много других людей. Он заставил себя играть роль, которую ненавидел. Но еще не все было потеряно, поскольку Гейдрих потребовал еще один видимый признак “хорошего нацистского” статуса Герхарда. Он приказал ему провести лето в резерве люфтваффе, чтобы, когда придет время войны, он был готов отдать свою жизнь за Третий Рейх.

Предполагалось, что это будет еще одна форма рабства. Но с того момента, как Герхард сел за штурвал учебного планера, он влюбился в чудо полета. Высоко в небе, один в кабине, он чувствовал себя свободным от всех оков, которые связывали его на земле. Там, внизу, он жил во лжи. Здесь, наверху, он был самим собой. Гейдрих, сам того не ведая, вручил Герхарду фон Меербаху подарок, который должен был изменить его жизнь.

Герхард был прирожденным летчиком. Все годы, проведенные им в качестве летчика перед войной, подготовили его к бою, когда он пришел. Он понимал, что может извлечь из своего самолета. Он почти не нуждался в приборах, чтобы летать, потому что он мог чувствовать, как самолет реагирует, сколько еще он должен дать и где лежат его ограничения. И хотя он всеми фибрами души презирал нацизм и ненавидел его еще больше, каждый раз, когда ему приходилось произносить “Хайль Гитлер!- салют, он все еще любил свою страну, Германию, которая существовала до того, как Гитлер вздохнул, и все еще будет существовать, когда самозваный фюрер станет всего лишь заметкой в учебниках истории.

Это была Германия, за которую он сражался, и как летчик-истребитель можно было сохранить иллюзию, что ты сражаешься в благородной форме, один против другого в последнем слабом отголоске старой традиции военного рыцарства. Природа воздушного боя в качестве пилота истребителя означала, что человек должен был сражаться на пределе своих возможностей, чтобы просто выжить. Здесь не было ни укрытий, ни стен, за которые можно было бы спрятаться, ни траншей, в которые можно было бы прыгнуть. Герхард летел и сражался. И, главное, он выжил. Он прошел невредимым через польскую кампанию 1939 года, вторжение во Францию и битву за Британию в 1940 году, балканскую и греческую кампании весной 1941 года и операцию "Барбаросса", вторжение в Россию, которое последовало за этим.

Когда Герхард и его товарищи сопровождали бомбардировочные флотилии, когда они взрывали аэродромы ВВС Южной Англии, а затем обратили свое внимание на Лондон, они столкнулись с пилотами, которые были им ровней, летали на самолетах, которые в некоторых отношениях превосходили их собственные Мессершмитты Bf109. И в те первые месяцы в России их миссии были похожи не столько на борьбу с равными, сколько на отстрел рыбы в бочке.

У Иванов были ужасные самолеты, худшая тактика, и, что самое ужасное для Люфтваффе, многие из их пилотов были женщинами. Для поддержки своих войск на земле они использовали тяжелый истребитель "штурмовик". Он был известен как” летающий танк", потому что он был так сильно бронирован, а его 23-мм пушки были такими же мощными, как воздушная артиллерия. Это делало штурмовик смертельно опасным для немецких солдат на земле, но единственным оружием, которым он обладал, чтобы защитить себя от нападения в воздухе, был единственный пулемет, стрелявший из задней части кабины.

Советы собирали штурмовиков в группы, похожие на бомбардировщики, от которых отдельные самолеты не могли отклониться. Если их атаковали, они продолжали лететь прямо перед собой, стройными рядами, независимо от того, как близко подходили истребители люфтваффе. Чтобы пробить броню, Герхарду и его товарищам-пилотам пришлось стрелять в упор. Но шансов попасть в цель при приближении почти не было, и единственная опасность заключалась в том, что при уничтожении штурмовика получившийся взрыв швырял в небо во все стороны зазубренные осколки клепаной броневой стали: это сбивало больше немецких пилотов и уничтожало больше "Мессершмиттов", чем когда-либо делали пули.

Герхард потерял один самолет из-за шрапнели от штурмовика, но он выпрыгнул невредимым и приземлился позади своих собственных линий. Кроме того, он оставался физически нетронутым, поскольку его общее число убитых увеличивалось, пока он не смог сосчитать более сорока вражеских самолетов, сбитых в воздушном бою, и столько же снова уничтоженных на земле. Он уже давно перестал заботиться обо всем этом. Он убивал только для того, чтобы выжить. Он получал одну награду за другой и повышение по службе, потому что они служили для того, чтобы подпортить его репутацию.