Уайльд Риа – Не святой (ЛП) (страница 4)

Выйдя из ступора, она снова заводит кулак, но промахивается, а затем поворачивается и убегает, захлопнув перед моим носом дверь спальни, прежде чем я успеваю последовать за ней.

Вздохнув, я открываю ее, вхожу внутрь и включаю свет.

Она сидит в углу комнаты, обхватив ребенка руками и защищая его. Этот вид заставил меня остановиться.

Я многое повидал на своей жизни. Я видел, как матери и отцы жертвовали своими детьми, чтобы спасти себя, как они продавали их за деньги, предавали ради власти. В этой жизни, если не считать моей собственной семьи, я не видел настоящей преданности. Она умрет за своего сына, и не потому, что я уже заказал ее смерть, а потому, что это единственный способ, который позволит мне забрать его. Я не смогу уйти отсюда с этим ребенком, если она еще дышит.

— Пожалуйста, — голос ее дрогнул. — Он мой сын. Не делайте ему больно.

— Я здесь не для того, чтобы причинить ему вред, leonessa (прим. пер. — львица).

Leonessa — это было единственное слово, которым я мог описать эту огненную женщину.

— Отдай его.

— Только через мой труп, — прошипела она, прижимая ребенка еще ближе, несмотря на плач мальчика.

Я пересекаю пространство между нами, поднимаю пистолет и упираю ствол ей между глаз. Она задыхается, но не от страха, а от чистой ненависти, глядя на меня.

— La morte non viene per te oggi, Amelia (прим. пер. — Смерть не придет за тобой сегодня, Амелия), — я пробормотал эти слова, наблюдая за тем, как она в замешательстве поднимает брови и смотрит на пистолет. Она не успевает среагировать, так как я с размаху бью прикладом ей в висок, лишая сознания. — Смерть не придет за тобой сегодня.

Я повторяю по-английски, глядя на ее тело, распростертое на полу, а затем перевожу взгляд на ребенка. Он неудержимо плачет, глаза опухли, лицо красное и мокрое. Наклонившись, я поднимаю его с земли и беру на руки, изучая его лицо, замечая все черты Сэйнтов в его янтарных глазах и темных волосах. Теперь он принадлежал мне, а мать… теперь она тоже была моей.

Несколько минут я успокаиваю ребенка — крошечный человечек лежит у меня на руках, и я легонько покачиваю его взад-вперед. Он уже достаточно наплакался, чтобы устать, но был насторожен и неуверен. Даже такой маленький, как он, понимал опасность незнакомцев, что, по крайней мере, обнадеживало. У меня не было большого опыта общения с детьми, но я много раз видел, как с ними обращаются. Это было очень просто, особенно когда он успокоился настолько, что его глаза закрылись, и он расслабился, засыпая. Я укладываю его на маленькую кровать в центре комнаты, затем достаю телефон и звоню Ашеру. Он берет трубку с первого звонка.

— Да?

Первым делом я говорю ему адрес Амелии, а затем: — Приезжай сейчас же. У тебя есть десять минут.

Я положил трубку, не заботясь о том, занят он чем-то или нет. Он был бы лучшим вариантом из двух братьев, чтобы разобраться с этой неразберихой, если мать проснется. Атлас и в лучшие времена был бессердечным сукиным сыном.

В этом он был очень похож на меня, но если у меня, наверное, было какое-то сочувствие, то у моего сводного брата его не было.

Я приседаю рядом с Амелией, и убираю с ее лица темные волосы. Тонкая струйка крови скатывается по лицу в том месте, где я ее ударил, но она остается теплой, распростертой на полу. Осторожно сдвинув ее конечности, я ложу ее на спину, затем отхожу в сторону и роюсь в ящиках дома, пока не нахожу клейкую ленту. Я свожу ее запястья вокруг передней части тела, а затем обматываю скотчем ее руки, удерживая их вместе на животе. Тоже самое я делаю с ее лодыжками.

На ней были только короткие шорты и большая футболка, скрывавшая ее миниатюрную фигуру. Она была сногсшибательна, притягивала взгляд и удерживала его. Пухлые пыльно-розовые губы и кожа оливкового оттенка, глубокие брюнетистые локоны, волнами спадающие вокруг лица. На носу у нее была легкая россыпь веснушек, цвет которых почти совпадал с цветом ее кожи, но вблизи я мог разглядеть разные цвета на ее лице. Я осторожно беру ее за подбородок, заставляя поднять голову прямо и удерживая ее в таком положении, чтобы я мог изучить ее получше.

Очень красивая.

Кончики моих пальцев нажимают на ее нижнюю губу, вдавливаясь в теплую пухлую плоть, прежде чем я позволяю своей руке провести по передней части ее горла. Ее тонкие линии противоречат той женщине, с которой я только что столкнулся.

Вздохнув, я убираю руку и быстро осматриваю ребенка, а затем отхожу к окну, высматривая внедорожник, на котором приедет Ашер. Уже через пять минут я вижу, как фары машины прорезают дождь и останавливаются рядом с моей машиной, припаркованной сзади.

Он вылезает из машины, перебегает через площадку и исчезает в здании. Мне не нужно открывать ему дверь.

— Габриэль? — он зовет, его оружие находится перед ним, нацеленное в землю, но готовое к применению.

— Убери его, — приказываю я, становясь лицом к лицу с ним перед дверью, скрывающей два спящих тела внутри. Я уже нашел ключи от ее машины в миске на кухне, поэтому бросаю их ему. — Найди эту машину и возьми автокресло с заднего сиденья, установи его на заднее сиденье моей машины.

— Прости?

Я наморщил лоб, остатки терпения были уже на подходе.

— Какие-то проблемы?

Он поднимает руки, сдаваясь, и делает то, что я прошу, а затем возвращается, отряхивая воду с волос, как собака. Я киваю и открываю дверь, показывая сначала ребенка, который все еще спит на кровати.

— Собери сумку с вещами ребенка, одеждой, подгузниками, все, что найдешь.

— Черт, Габриэль, — вздохнул мужчина.

— Ашер… — требую я.

Он начинает выполнять поручение, а я подхожу и смотрю на женщину, все еще лежащую без сознания на полу. Когда Ашер заканчивает, я насмешливо кривлюсь, глядя на то, насколько маленькая эта сумка. Я передаю ему ребенка, и он отшатывается.

Я поднимаю бровь.

— Это ребенок, а не змея.

— Я не боюсь змей.

Я закатываю глаза, говоря: —Возьми его.

Скривив губы и повесив сумку на плечо, он забирает у меня ребенка, крепко прижимая его к себе.

— Где его ма… — его слова обрываются, когда я наклоняюсь, просовываю одну руку под колени девушки, а другую — под талию и поднимаю ее с земли. Ее голова запрокидывается назад, шея сгибается под неестественным углом, от которого утром будут болеть мышцы шеи.

Он не задает вопросов. Не спрашивает, почему она идет с нами. Он мог лишь догадываться, а я понятия не имел, какого черта мне с ней делать.

Остальные жители остаются в своих квартирах, понимая, что им лучше не вмешиваться. Я несу ее к машине и жду, пока Ашер пристегнет ребенка на заднем сиденье, а затем передаю женщину.

— Посади ее на заднее сиденье внедорожника. Убедись, что она остается пристегнутой, если она проснется, то у нее будут проблемы.

Он насмехается, но я качаю головой, надеясь, что он не станет свидетелем материнского гнева.

Ребенок спит, а я веду машину по темным и уже тихим улицам моего города, уверенно поднимаясь на холм к особняку на склоне скалы, Ашер следует за мной. Дождь наконец-то немного ослабел, ветер утих, хотя, если взглянуть налево, то можно увидеть, что море все также неспокойно, как и раньше, и бьется о берег и скалы, словно сердясь на весь мир.

Я останавливаю машину.

Моя мать все еще здесь, все еще одержимая папкой, которую я оставил ей раньше, и теперь я собирался дать ей что-то еще, чтобы облегчить боль, которая, как я знал, пожирала ее заживо.

Часть Лукаса, которая все еще жива.

Его сын.

Глава 5

Габриэль

Обустройство комнаты для ребенка не заняло много времени. Уже на следующее утро мне доставили мебель, кроватку и матрас, постельное белье, чтобы согреть ребенка, и одежду, которой хватило бы до его пятилетия. Моя мама взяла на себя все самое необходимое: подгузники, салфетки, медицинские принадлежности, и, имея опыт общения с детьми всю свою жизнь, она взяла на себя заботу о ребенке, как только я передал его ей.

Он полюбил ее гораздо быстрее, чем меня, ворковал и хихикал, когда она играла с ним на полу в гостиной на следующее утро, наблюдая, как облака начинают расходиться, открывая голубое небо. Я проинструктировал нашего врача-резидента дать Амелии успокоительное, чтобы она была в отключке по крайней мере двадцать четыре часа. У меня чертовски болела голова, и я не был готов выпустить ее в своем доме, потому что знал, что это произойдет.

Я должен был убить ее.

Это был более легкий вариант.

Я даже зашел в комнату, в которую ее поместили, приставил пистолет к ее голове, пока она оставалась без сознания, скотч, которым я ее сковывал, заменил веревкой, привязав ее руки и ноги к кровати.

Я держал ее так несколько секунд. Минут.

Гораздо дольше, чем мне когда-либо требовалось, чтобы нажать на курок. Она не шевелилась. Она не делала этого, но ее губы разошлись, и она вздохнула, и я убрал палец с оружия, а после опустил его и стал наблюдать. Я смотрел, как она спала в течение двух часов, видел, как ровно поднимается и опускается ее грудь, как трепещут ее темные ресницы, когда она видит сны.

Хотя я сомневаюсь, что они были приятными.

Я просидел в этой темной комнате до тех пор, пока не пришла мама и не нашла меня, заставив оставить спящую женщину и пойти с ней на кухню, а потом отправиться спать, вместо того чтобы снова сидеть в этой комнате, чего мне очень хотелось.