Дорога шла
Средь множества цветов,
Что сладкий аромат,
Качаясь, изливали.
О первых летних днях
Кукушки куковали.
Белели сотни груш,
Синели слив плоды,
И ветви зыбких ив,
Растущих у воды,
Румянец персиков,
Колышась, оттеняли.
Стрижи носились,
Душу веселя:
Знак, что давно
Засеяны поля.
За кряжем кряж
Теснился и сверкал.
Над кручами
Шумели сосны хором.
Нагорный путь
Змеился между скал,
Как спутанный клубок,
Причудливым узором.
Обрывы плющ обвил
И стебли диких трав.
В горах шумели рощ
Раскидистые чащи.
Как тысяча клинков,
Стеной грозящей,
Теснились пики,
Над предгорьем встав.
И водопад
С заоблачной вершины,
Гремя, спадает
В гулкие долины…
Наставник попридержал коня, любуясь горными видами. Где-то вдруг защебетала птичка, и невольная тоска по родным местам охватила монаха.
– Братья! – воскликнул он, придержав коня, и сложил стихи:
Ах, с той поры, как волю Сына Неба[12]
На государевой табличке начертали
И за «парчовой ширмой» во дворце
Мне проходную грамоту вручили, –
Не знаю я покоя.
Бросил я
В день «Смотра фонарей» страну родную
И с Танским императором расстался.
Разлука эта мне была горька,
Как для земли горька разлука с небом.
Но только я оставил позади
Торжественные проводы, как разом
Нахлынули опасности и беды:
Лисицы-оборотни, бесы-тигры,
Колдуньи, обольстительницы-ведьмы,
Неслыханные грозы, ураганы,
Лесные дебри и разливы рек, –
Все дружно встали на моем пути,
Мне угрожая гибелью.
Давно
Перевалили мы «двенадцать кряжей
Ушаньских гор».
И новое несчастье
Меня подстерегает. О, когда ж
Я родину свою опять увижу?
– Наставник! – с укором молвил Сунь У-кун. – Очень уж часто ты грустишь о родине. Человеку, отрешившемуся от мира, это не подобает. Спокойно продолжай свой путь и ни о чем не думай. Недаром еще в древности говорили:
Кто хочет богатства и славы добиться,
