У Чэн-энь – Путешествие на Запад. Том 2 (страница 56)
– Вот что, – сказал тогда настоятель слуге, – если даже у тебя от страха лопнет печень и разорвется сердце, все равно тебе придется пойти собрать всех монахов и подготовить их к встрече почтенного гостя.
Служителю ничего не оставалось делать, как пойти с риском для жизни созывать монахов. Однако он все же не осмелился выйти прямо в дверь, а выбрался через дыру, в которую лазили собаки. Очутившись перед главным храмом, он начал неистово бить в барабан и ударять в колокол. Монахи всполошились и прибежали к главному храму.
– Что случилось? Почему бьют в барабан? – слышались тревожные голоса. – Ведь еще рано!
– Немедленно переодевайтесь! – сказал слуга. – Выстраивайтесь в ряд и во главе с нашим настоятелем пойдете приветствовать прибывшего сюда почтенного отца – Танского монаха.
Монахи тотчас же привели себя в порядок, выстроились в ряд и приготовились к встрече почетного гостя. Одни из них накинули на себя ризы, другие – надели монашеские балахоны, тот, кто не имел и этого, надел простой халат. Самые бедные, у кого не было даже халатов, заменили их двумя куртками, подогнанными друг к другу.
– Ну и нарядились же вы?! – оглядев их, удивленно сказал Сунь У-кун.
– Почтенный отец! Пожалуйста, не бей нас! Дай слово молвить, – взмолились монахи, увидев свирепую обезьяну. – Эту ткань мы получили в качестве подаяния в городе, но так как у нас здесь нет портных, то пришлось нам самим смастерить себе нечто вроде одеяния.
Сунь У-кун лишь ухмыльнулся. Вместе с ним монахи вышли за ворота монастыря и опустились на колени. Настоятель, земно кланяясь Танскому монаху, громко произнес:
– Почтенный отец! Милости просим войти в наше скромное жилище.
– Ну, учитель, – сказал тут наблюдавший всю эту сцену Чжу Ба-цзе, – ничего вы не умеете делать. Вернулись вы оттуда со слезами и даже слюни распустили. Какой же это тайной обладает наш брат, что заставил встречать нас с поклонами?
– Ты, Дурень, – сказал на это Трипитака, – существо невежественное. Ведь недаром говорят, что черт, и тот боится злого человека.
Видя, что монахи стоят перед ним на коленях и отбивают земные поклоны, Трипитака почувствовал себя очень неловко и, поспешно подойдя к ним, сказал:
– Прошу вас, встаньте!
– Мы готовы стоять перед вами на коленях целый месяц, – отвечали монахи, – только заступитесь за нас, скажите вашему ученику, чтобы он оставил в покое свой посох.
– Смотри, не трогай их! – приказал Трипитака Сунь-У-куну.
– А я и не трогал, – отвечал Сунь У-кун. – Иначе от них ничего бы не осталось.
Лишь после этого монахи осмелились подняться с колен.
Одни из них взяли под уздцы коня и повели его во двор, другие – подхватили вещи, третьи – понесли самого Танского монаха. Некоторые несли Чжу Ба-цзе и Ша-сэна. Вся эта процессия двинулась в монастырские ворота. Войдя во внутренние кельи, они расселись по старшинству, и монахи снова стали воздавать почести Трипитаке.
– Почтенный отец, прошу вас встать и больше не кланяться мне, – сказал Трипитака. – Вы просто убиваете этим меня, скромного монаха. Ведь мы все с вами братья по вере.
– Вы, почтенный отец, являетесь посланцем великой страны, – отвечал на это настоятель, – и наша вина в том, что мы вовремя не вышли встретить вас. Мы, жители горного захолустья, своими темными глазами не смогли распознать в вас высокого гостя и воздать вам надлежащие почести. Разрешите спросить вас, почтенный отец, какую вы вкушаете в пути пищу, – постную или скоромную, и чем бы мы могли угостить вас.
– Пищу мы едим только постную, – отвечал Трипитака.
– А ученики ваши, конечно, предпочитают скоромную? – продолжал настоятель.
– Нет, мы с малых лет едим постную пищу, – сказал Сунь У-кун.
– Бог ты мой! – воскликнул настоятель. – Человек с такой свирепой физиономией тоже питается постной пищей!
Тут один из монахов, который был посмелее, подошел и спросил:
– Сколько же вам, господин, надо сварить пшена, чтобы вы насытились?
– Эй ты, бестолочь! – вступил тут в разговор Чжу Ба-цзе. – Что ты все лезешь с вопросами? Накрывай на стол, чтобы было не меньше одного даня на человека.
Эти слова привели монахов в полное замешательство. Они тут же бросились чистить котлы и разводить огонь. Во всех кельях начали расставлять еду и закуски, зажигали фонари, готовясь чествовать Танского монаха.
Когда трапеза была закончена и монахи убрали со стола посуду, Трипитака поблагодарил настоятеля.
– Мы доставили вашему монастырю много хлопот, – сказал он.
– Что вы, что вы, – возразил настоятель. – Уж вы извините нас за скромное угощение.
– Можно мне с моими учениками расположиться здесь на ночь? – спросил Трипитака.
– Не спешите, учитель, – отвечал настоятель. – Мы найдем для вас место поудобнее. Эй, служитель! – позвал он. – Сколько у нас там народу?
Служитель тотчас же отозвался.
– Пошлите двух человек, пусть дадут корму коню, – приказал настоятель. – Да распорядитесь убрать три комнаты, предназначенные для созерцания[31]. Велите приготовить гостям постели. Только поскорее, учитель хочет отдыхать.
Слуги поспешили в точности выполнить полученный наказ и пригласили Трипитаку пройти в отведенное для него помещение. Что касается учеников Трипитаки, то они, выйдя из кельи, тоже отправились отдыхать. Комнаты, где им предстояло провести ночь, были ярко освещены, на полу лежали четыре камышовых циновки.
Сунь У-кун позвал служителя и велел ему принести сена, затем привязал коня и отпустил служителя.
Трипитака уселся посреди комнаты. По обеим сторонам от него двумя рядами выстроились все пятьсот монахов, готовых служить ему.
– Прошу вас, уважаемые, вернуться в свои кельи, – ска зал, кланяясь им, Трипитака. – Мы сами тут как-нибудь управимся.
Однако монахи не решались уйти. Тогда вперед выступил настоятель и сказал:
– Они разойдутся уже после того, как вы, учитель, ляжете отдыхать! Устройте здесь все как следует.
– Да тут все уже устроено, – произнес Трипитака. – Очень прошу вас, идите отдыхайте.
Лишь после этого монахи решились уйти. Затем Трипитака вышел на улицу по малой нужде. Взглянув на луну, заливавшую все вокруг ярким светом, он позвал учеников.
Сунь У-кун, Чжу Ба-цзе и Ша-сэн вышли и встали рядом со своим учителем. Трипитака же, пораженный сиянием луны, которая, словно огромный светильник, заливала бездонный, сверкающий перламутром небосвод и озаряла ярким светом всю вселенную, предался воспоминаниям и не мог удержаться, чтобы не сочинить экспромтом оду на старинный манер.
Стихи гласили: