Твоя Вселенная – Ведьмины бутылки. Магия защиты в эпоху тревоги (страница 3)

Был и третий тип экспертов – историки-любители и коллекционеры старины. Они осторожно отмечали сходство с археологическими находками XVII-XVIII веков в Европе, говорили о «ведьминых бутылках» как о историческом феномене народной защиты, но их голоса, лишенные сенсационности, часто тонули в более громких и уверенных заявлениях «профи» от криминала и эзотерики.

Для зрителя эта мешанина из мнений создавала эффект гипертрофированной неопределенности. Если даже эксперты не могут договориться – это опасно или божественно, криминал или мистика, – то простому человеку оставалось только сильнее пугаться. Общественное поле раскололось. Одни, наслушавшись криминалистов, требовали от властей «найти и наказать» создателей, объявляя их либо вандалами, либо террористами. Другие, под влиянием эзотериков, начинали видеть в каждом выброшенном бутылке сакральный объект, чуть ли не религиозную реликвию, которую нельзя осквернять. Третьи, самые прагматичные, просто перестали ходить на те пляжи, где были находки.

Бутылки, эти немые свидетели чьих-то глубоко личных переживаний и надежд, оказались в эпицентре культурной войны. Они стали экраном, на который проецировались коллективные страхи современного общества: страх перед неконтролируемым (природа, океан), страх перед иррациональным (магия, неизвестное), страх перед угрозой, которую не может идентифицировать даже государство. Любопытство еще теплилось, но его уже почти полностью затмила тень большой, всеобъемлющей тревоги. Сообщество, зародившееся вокруг расшифровки кода, теперь замерло в нерешительности перед простым вопросом: что делать с этими посланиями, если их смысл может быть как благом, так и проклятием? Ответа не было. До того момента, пока на сцену не вышли те, кто говорил на забытом языке этих бутылок с самого начала.

Голоса с пляжа.

За сенсационными заголовками, официальными заявлениями и спорами студийных экспертов стояли простые люди. Те, кто нагнулся и поднял загадку, ощутив ее вес в своей ладони. Их голоса, живые, эмоциональные и лишенные медийного лоска, – это хор, из которого складывается подлинная мелодия события. Три перспективы, три мира, столкнувшиеся с одним и тем же явлением.

Голос первый: «Материнский инстинкт не обманешь».

Сара Мендес, 34 года, медсестра, Рехобот-Бич, Делавэр.

«Это было в субботу, мы строили замок с детьми, пятилетним Лукой и трехлетней Элли. Элли побежала к воде, я – за ней, чтобы брызги не намочили ее панамку. И вот она стоит, пальчиком показывает на что-то в мокром песке: «Мама, шарик!».

Это было не шарик. Из песка торчало круглое, гладкое, темно-синее стеклышко, размером с небольшую сливу. Но оно было… цельным. Я подняла. Это оказалась крошечная бутылочка, может, от какого-то старинного парфюма или лекарства, с крохотной пробкой, залитой сургучом. И она была не пустая. Внутри что-то мелкое и темное перекатывалось с глухим постукиванием.

Знаете, моя первая мысль была не о ведьмах или искусстве. Я – мать и медсестра. Мозг выдает самые приземленные и страшные варианты. Я испугалась за детей. Сразу подумала: а что, если это что-то токсичное? Радиоактивная грязь? Какие-то семена с грибком? Может, это чей-то странный контейнер для наркотиков? В больнице видишь разное, и воображение сразу рисует худшее.

Я чуть ли не рефлекторно отдернула руку с бутылочкой от Элли, зажала в кулаке. Сердце колотилось. Лука уже подбежал, интересуется: «Что это? Можно посмотреть?». А я стою, и у меня в голове паника: куда это девать? Бросить обратно? Но тогда какой-нибудь другой ребенок найдет. Отнести в мусорку? А если это опасно для мусорщиков? Позвонить в полицию? Выглядеть идиоткой из-за какой-то стекляшки?

Я чувствовала себя абсолютно беспомощной перед этой… штукой. Она была красивой, загадочной, но в тот момент ее красота казалась обманчивой, как яркая окраска ядовитой лягушки. Я сунула бутылочку в карман шорт, отвела детей подальше от того места и всю оставшуюся прогулку чувствовала ее, будто раскаленный уголь. Она нарушила наш идеальный день. Это было не справедливо.

Позже, дома, когда дети уснули, я рассмотрела ее при свете лампы. Сургуч был темно-красным. Внутри, если сильно присмотреться, были какие-то крошечные темные семечки, крупинки соли и, кажется, свернутая в спиральку тончайшая серебряная проволочка. Страх немного отступил, сменился жгучим любопытством. Но материнская тревога никуда не делась. Я завернула ее в несколько пакетиков и положила в гараж на верхнюю полку. И до сих пор не знаю, что с ней делать. Выбросить жалко – все-таки часть истории. Оставить – как-то не по себе. Она напоминает мне, что мир полон вещей, которые я не могу контролировать и не в силах объяснить своим детям».

Голос второй: «Язык формы и намерения».

Маркус Торн, 41 год, художник-инсталлятор, Провиденс, Род-Айленд.

«Я собираю материал. Всегда. Взгляд настроен на поиск текстуры, случайной композиции, объекта с историей. Пляж для меня – неиссякаемая мастерская. В тот день я искал коряги определенного изгиба. И нашел нечто совершенное.

Она лежала у самой линии прибоя, полузасыпанная, и солнце, пробивавшееся сквозь утреннюю дымку, играло в ее ребристом зеленом стекле. Это была бутылка из-под вина, тяжеленная. Я взял ее в руки, и меня пронзило ощущение… законченности. Это была не случайная совокупность предметов. Это была потрясающая композиция, как готовое произведение искусства. Миниатюрная инсталляция, созданная кем-то с безупречным чувством формы и символического наполнения.

Слойность читалась сразу, как геологический срез. Внизу – мелкая серая галька и песок (земля, основа). Потом слой сухих, ломких стеблей полыни – их горьковатый запах чуть пробивался сквозь стекло (растительность, память места). Дальше – звездчатый слой из ржавых рыболовных крючков и железных шайб (металл, опасность, ловушка?). А сверху, под самой пробкой из черного воска, – пух одуванчика, закрепленный тонкой золотой нитью (воздух, хрупкость, нечто улетучивающееся).

Я был очарован. Здесь была драматургия! Контраст тяжелого и легкого, острого и мягкого, ржавого и золотого. Это была не просто «бутылка с мусором». Это было высказывание. Я почувствовал, что это послание, а не мусор. Но послание не мне лично. Оно было адресовано в пространство, океану, миру. Создатель отпустил его, как отпускают кораблик с желанием. Моя роль была лишь ролью случайного зрителя на выставке, которую устроили стихии.

Я, конечно, слышал потом эту истерику в новостях про «ведьм» и «опасность». Для меня это звучало как абсурд. Вы посмотрите на это! Это же работа с материей, с памятью материалов, с алхимией смыслов. Это ближе к Лэнд-арту или ритуальному искусству древних, чем к какому-то колдовству. Страх перед этим – это страх перед непонятным языком. Люди разучились читать символы, они видят только буквальное значение: гвоздь = боль, трава = яд.

Я не стал сообщать «куда следует». Я принес ее в свою студию. Она стоит на полке среди других найденных объектов – камней, кусков ржавого металла, корней. Она – самый сильный экспонат в моей коллекции. Иногда я просто смотрю на нее. Она напоминает мне, что искусство может быть анонимным, бескорыстным и существовать вне галерей. Что самый мощный жест – это иногда просто аккуратно и с намерением собрать кусочки своего мира в сосуд и… отпустить. Это акт глубочайшей веры в диалог с реальностью».

Голос третий: «Эхо, доносящееся из сундука памяти».

Элмер Догерти, 78 лет, бывший учитель истории, краевед, Бар-Харбор, Мэн.

«Когда мне прислали по электронной почте эту фотографию от моей внучки с вопросом: «Дедушка, что это?», у меня сердце екнуло. Не от страха. От узнавания. Я сразу вспомнил рассказы старожилов о подобных практиках. Прямо как в детстве.

Я вырос в рыбацкой семье здесь, в Мэне. Бабушка, ирландка по происхождению, частенько говорила вещи, от которых моя мама, женщина современная, лишь цокала языком. Помню, когда строили наш дом, дядя Джек, старый моряк, заложил в фундамент у порога пустую бутылку из-под рома. Сказал: «Чтобы незваное не вошло». Все посмеялись, но бутылка так и осталась там.

А еще была история про «бутылки для шторма». Рыбаки, уходя в долгий рейс, иногда брали с собой небольшие склянки, куда жена клала щепотку домашней соли, прядь волос ребенка и рыболовный крючок. Потом бутылку запечатывали и бросали в море с подветренной стороны, «чтобы шторм унесло следом за ней». Не колдовство, нет. Скорее, как… страховка. Способ договориться со стихией, выразить свою заботу и страх материальным, понятным жестом.

То, что находят сейчас – это из той же оперы. Только язык стал богаче. Раньше клали то, что было под рукой: соль, железный гвоздь (дорогая вещь в старину!), уголь, может быть, ну, волосы. Сейчас люди образованнее, у них есть доступ к травникам, к разным учениям. Вот они и кладут определенные травы для защиты, медную проволоку для проводимости энергии, пишут записки. Суть-то не изменилась.

Меня больше всего печалит эта паника. То, что мои предки делали из уважения к дому и морю, из чувства уязвимости перед огромным миром, теперь называют «опасными артефактами» и «вмешательством темных сил». Мы стали слишком высокомерными. Мы забыли, что человеку иногда нужно сделать что-то простое и физическое, чтобы справиться со сложным и невидимым – будь то страх за семью, тоска по дому или надежда на удачу.