Туве Янссон – Летняя книга (страница 88)
– Я знаю, – ответила Эммелина.
На улице весенние сумерки были почти теплыми.
Она сказала:
– Пойдем встретимся с Кнутом, он огорчен, что ты так редко показываешься.
– Ты с ним разговаривала?
– Нет! Но он огорчен.
Когда они вошли, Кнут поднялся из-за стола.
– Привет! Как приятно! – сказал он. – Фрёкен, две большие кружки пива и маленькую рюмку мадеры для дамы. На работе – полный порядок?
– Да так… Ну а ты? Тебе удалось продать что-нибудь за последнее время?
– Ну да, один «мерседес», а удалось, потому что я сказал, что, мол, наверняка один из ваших друзей ездит на машине той же марки, подержанной. По-настоящему мне следовало бы заплатить тебе процент от продажи! А что вы делаете сегодня вечером?
– Ничего особенного.
– Это хорошо, надо находить время, чтобы ничего не делать, это правильно, надо уметь отдыхать. Так, как это делает малютка Эммелина. Она просто существует и всегда такая, какая она есть, – не правда ли?
Он улыбнулся Эммелине, встал и бросил несколько монет в игральный автомат.
Они сидели довольно долго и переговаривались, когда им этого хотелось.
Давид с Эммелиной возвращались домой, пошел дождь.
– Собственно говоря, весенний дождь – это замечательно, – сказал Давид. – Да и краски лучше видны.
Давид не знал, что сильнее: его преданность Эммелине или его уважение к ней, – а где-то в нем жило и слабое чувство страха, которое испытываешь перед тем, что тебе чуждо, перед чем-то совсем иным, не поддающимся пониманию… И больше не удавалось сохранять в душе образ девушки со свечой; непостижимое каким-то образом удалялось все дальше и дальше.
Настало время, когда по телефону Эммелины стала отвечать прислуга:
– Нет, фрёкен нет дома; нет, она ничего не просила передать.
И так каждый день, в любое время суток – ее все не было и не было. Давид не позволял себе беспокоиться, у него и в мыслях не было, что с Эммелиной могло что-нибудь случиться. Он был лишь безгранично уязвлен тем, что она его бросила как раз тогда, когда он больше всего в ней нуждался.
И когда она наконец появилась, он закричал:
– Где ты пропадала? Ты мне не друг! Ты ведь знаешь… и так себя ведешь!
– Я была занята, – сказала она. – А теперь я здесь.
Пройдя мимо него в комнату, она села у стола.
Давид смотрел некоторое время на ее прекрасные волосы, тяжелые и мерцающие, а потом сказал:
– Я так ужасно устал, и ты это знаешь.
Эммелина сказала:
– Давид, мне некогда ждать, пока ты отдохнешь, уже поздно, и мне пора уходить.
– Твой голос звучит так строго, почему?..
– Ладно! Поспи немного, – сказала Эммелина, – я буду здесь, когда ты проснешься.
Он заснул; как поступил бы приличный человек, чтобы другие не испытывали угрызений совести? И тут же Давид впал в другой сон, в котором вел себя с болезненной четкостью и заставил всех вокруг бичевать себя за поступки, которым нет прощения.
Когда он проснулся, Эммелина была в его комнате. Вовсе уже не строгая, она нежным голосом спросила:
– Давид, ты считаешь, что поступаешь правильно? Подумай, неужели тебе ни капельки не любопытно?
Давид не слышал, он воскликнул:
– Эммелина! Ты знаешь, что я люблю тебя… – И быстро добавил: – Не говори, не говори, что тебе это известно!
Она наклонила голову, ее прекрасные волосы упали на лоб, так что он не видел ее лица, когда она ответила:
– Этого я не знала.
Потом, когда она ушла, он помнил лишь, что она обещала вернуться, но позже, гораздо позже, – так она сказала.
Давид проспал всю ночь без сновидений и проснулся в середине дня, зная: нет ничего, что было бы слишком поздно, абсолютно ничего. Потом мало-помалу он собрался, поехал автобусом на работу и встретил своего шефа.
– Хорошо, – сказал шеф, выслушав его, – я понимаю, желаю счастья – и дай как-нибудь о себе знать.
Все произошло совершенно просто. Давид подождал несколько дней, наслаждаясь в одиночестве вновь обретенной свободой. А потом поднялся этажом выше и позвонил в дверь Эммелины.
Отворила ему прислуга.
– Нет, – сказала она, – фрёкен уехала вместе со своими стеклянными шариками и со всем остальным. Я тоже скоро съеду отсюда. Прекрасная погода, верно?
– Разумеется, – ответил Давид. – И она не оставила никакого адреса?
– Нет, не оставила. По правде, я огорчена.
– Не огорчайтесь, – сказал Давид. – Она обещала вернуться.
Карин, мой друг
1
Однажды мы с мамой поехали в Швецию и жили у маминого брата и бабушки – маминой мамы – в их большом доме, который принадлежал дедушке – священнику. Там полным-полно было дядюшек и тетушек, а также их детей.
Карин старше меня на семь месяцев, и к тому же она красивая. Она приехала из Германии. Я люблю ее.
В один прекрасный день мы возвели трон Богу на лугу перед домом, об этом мне хотелось бы рассказать. Когда Божий трон был готов, мы украсили его маргаритками и танцевали вокруг него. Вообще-то, это была идея Карин.
А позже случилось нечто страшное, теперь – время спустя – я не знаю, как это произошло, но я подбежала к трону и уселась на него. Карин прервала танец, она была в ужасе, да и я тоже. Подозреваю, мы ожидали, что на нас обрушится кара небесная.
Всего лишь несколько секунд осмелилась я остаться на троне, но и этим недолгим временем я воспользовалась для того, чтобы попытаться понять: как ощущаешь себя, если ты всемогущ? Я, правда, не успела ощутить это по-настоящему.
Это случилось вчера. Карин сказала только одно, она сказала: «Я прощаю тебя!» И больше не пожелала говорить со мной. Она – добрый друг Бога, и все об этом знают. Об Иисусе она говорит не так уж много, а ведь Он смог свершить ничуть не меньше чудес, чем Бог.
Теперь я размышляла об одном, то есть об Иисусе и Иуде. Иисус очень хорошо знал, что Иуда должен предать Его: Иуде было заранее предопределено, как дóлжно вести себя; он не мог поступить иначе, поскольку то было Божественным предопределением. И было решено: Иуда должен потом пойти и повеситься и стать величайшим негодяем мира. Ну ладно! Я спрашиваю: справедливо ли это? А потом, после всех своих проступков и кошмарных угрызений совести, Иуда, вероятно, был прощен, поскольку тот, кто раскаивается в последнюю минуту, всегда бывает прощен Богом и Иисусом. Мамин брат, дядя Улоф, сказал однажды, что у них есть
Но дядя Улоф на самом деле не верит в Бога, и это ужасно. А в остальном он очень хороший. Я размышляла. Тот, кто прощает, собственно говоря, всегда выше других, а тот, кто прощен, чувствует себя несчастным. Я не знаю, кого бы мне простить, чтобы ощутить себя выше. То, что дядя говорил: Бог, мол, заставляет испытывать угрызения совести, – абсолютная правда. Я так думаю: ведь, что ни делаешь, все одинаково плохо, одинаково плохо с самого начала, потому как ты рожден во грехе и все время вынужден просить о прощении. Думаю, это довольно утомительно.
А теперь я расскажу кое-что приятное, это случилось, когда я нашла бабушкину книгу о миссионерах, которые обращали язычников в веру. Остальные бабушкины книги были не очень веселые, но тут она попала в самую точку. Вы поймите: некоторые язычники поклонялись Солнцу, а другие верили в одного бога по имени Пан[111], а он только и делал, что разъезжал по лесу, играя на свирели, ничего не принимая всерьез. Еще у них были столб-тотем и все в том же духе, и они действительно во все это верили, пока их наконец не обращали в новую веру… Хорошая была книга! Я читала ее ночью, когда Карин засыпала, читала все то время, когда она не желала разговаривать со мной. Днем на лугу я читала Пятикнижие Моисеево. Это было еще более увлекательно, а кроме того, замечательно написано. Среди прочего меня утешало то, что Бог порой вел себя плохо; Его частенько оскорбляли, и Он ревновал к другим богам, и Он, ясное дело, не торопился отомстить. Само собой, я не стала меньше почитать Его, но теперь я словно бы воспринимала утренние молитвы и чтение Библии чуть-чуть менее серьезно, а это, вообще-то, грешно. Я имею в виду не грех, а вред, если вы понимаете, о чем я говорю.
2
Это было тем летом, когда дедушка – мамин отец – трудился над большим трактатом и ему необходимо было сосредоточиться. Поскольку он знал, как дядюшка Хуго – папа Карин – любил читать проповеди, он дозволил ему взять на себя чтение отрывков из Библии и возносить благодарение Богу за трапезу. Однако дядюшка Хуго был столь ревностным служителем Господа, что чтение Библии занимало теперь несколько часов, а еще пелось множество псалмов. Всем родственникам необходимо было присутствовать, он тщательно следил за этим и в точности знал, кто не явился. Хотя на дядюшку Улофа он с самого начала, потеряв надежду, махнул рукой.
Дядюшка Хуго носил коричневый бархатный сюртук и маленькую белую фуражку с козырьком и еще играл на виолончели.
Иногда меня одолевало любопытство: что думает Бог о дядюшке Хуго, который некоторым образом прикарманил себе все права; мой дедушка был, во всяком случае, придворным, а дядюшка Хуго всего лишь обыкновенным священником, который женился на его дочери. Но он преувеличивал, воображая, будто близится Судный день и ему всё и всегда известно лучше всех. Хотя он был страшно добрым и очень тревожился за нас.