Туве Янссон – Летняя книга (страница 67)
Портье проснулся, когда они пришли.
– Верити, – сказал он. – Вам придется подняться по лестнице, ну, ты сама знаешь… Но утром лифт снова будет работать.
Лифт был украшен черными бантиками. Пока они поднимались по лестнице, Верити объяснила:
– Альберт умер в полдень на втором этаже. Так мы воздаем ему честь!
– Ох, я сожалею! – сказала Мари. –
– Никаких sorry, теперь ему не надо праздновать этот день рождения, которого он так боялся. Юнна, когда ты получишь свои фильмы?
– Завтра.
– И вы поедете дальше, в Тусон?
– Да!
– Пожалуй, такого бара, как у Анни, в Тусоне нет. Я слышала худое об этом городе, да, худое.
В номере Верити расставила всю обувь, которую только нашла, на прямом марше к двери и повернула цветочные вазы вверх дном. Гардины были задернуты, а чемоданы открыты. Поведение Верити было совершенно ясно.
Назавтра фильмы Юнны были проявлены. Она смогла посмотреть их поездку в автобусе по Аризоне на экране маленького кинопроектора, который владелец бутика поставил на прилавке в угоду туристам. Юнна и Мари смотрели молча. Это было ужасно! Неясные, похожие на вспышки молнии, поспешно мелькающие картины, разрезанные на части телеграфными столбами, соснами, изгородью, опрокинутый и снова вставший на место, а потом ринувшийся дальше ландшафт… ничего не понятно!
– Спасибо! – поблагодарила Юнна. – Думаю, достаточно! Я давно не держала камеру в руках.
Владелец бутика улыбнулся ей.
– Но
И
Они отправились обратно в отель и встретили в коридоре Верити, которая тотчас спросила:
– Хорошо получилось?
– Очень хорошо! – ответила Мари.
– И вы правда хотите завтра уехать в Тусон?
– Да!
– Тусон – ужасный город, уж поверьте мне, там и снимать-то нечего. – Верити резко повернулась и, продолжая убирать коридор, крикнула через плечо: – Увидимся вечером у Анни!
В баре Анни все было как обычно, прежние посетители были здесь, и все поздоровались с небрежной любезностью, все получили, как обычно, банановый коктейль –
– Все как обычно, – сказала Мари и улыбнулась Верити.
Но у Верити не было желания болтать. Человек с пластмассовыми собачками тоже был там; зеленая, розовая и желтая бежали наперегонки по стойке.
– Возьмите их с собой, – сказал он. – Порой, когда время тянется, можно держать пари, кто добежит быстрее.
На обратном пути Верити сказала:
– Я забыла спросить Анни, не заболел ли Джон ангиной. Когда отходит автобус?
– В восемь часов!
Когда они подошли к отелю, мимо с громким воем промчалась по пустынным улицам пожарная машина. Ночь была ветреная, но очень теплая.
Верити спросила:
– Попрощаемся сразу, так, чтобы дело было сделано?
– Так мы и поступим, – ответила Юнна.
В номере Юнна включила магнитофон.
– Послушай-ка это, – сказала она. – Думаю, будет интересно.
Звуки джук-бокса сквозь бурное кипение людской болтовни, ясный голос Анни, удары кия, звон кассового аппарата – пауза, и их шаги по улице, а в конце – вой пожарной машины и тишина.
– Почему ты плачешь? – спросила Юнна.
– Сама толком не знаю. Быть может, это пожарная машина…
Юнна сказала:
– Мы пошлем Верити красивую открытку из Тусона с видом города. И еще одну – Анни.
– Красивых открыток с видом Тусона нет! Там ужасно!
– Мы можем еще ненадолго остаться здесь!
– Нет! – ответила Мари. – Повторов не надо. То был бы ошибочный конец.
– Ну ладно, писательница! – сказала Юнна и отсчитала нужное число витаминов на завтра в две маленькие рюмки.
Владислав
Снег выпал рано, метель, сопровождаемая резким ветром, завывала уже в конце ноября. Мари отправилась на железнодорожную станцию – встретить Владислава Лениевича. Его поездка из Лодзи via[71] Ленинград готовилась месяцами; без конца возобновлялись ходатайства, рекомендательные письма, собирались бумаги, медленно проходившие сквозь бесчисленное множество недоверчивых инстанций. Письма к Мари становились все более и более взволнованными. «Я доведен до отчаяния. Разве они, эти кретины, не понимают, разве не осмысливают, кого они задерживают… – того, кого называли маэстро марионеток! Однако, моя дорогая незнакомая подруга, мы приближаемся друг к другу, мы, несмотря на все, встретимся, чтобы свободно поговорить о величайшей внутренней сущности искусства. Не забывайте мой опознавательный знак – красная гвоздика в петлице!
И вот поезд прибыл. И одним из первых, кто вышел из вагона, был он, Владислав Лениевич, высокий и худой, в невероятно широком черном пальто, без шляпы – его седые волосы развевались на ветру. Даже и без всякой гвоздики Мари поняла бы, что это Владислав, такая абсолютно редкая, чужеземная птица. Но она была поражена тем, как он стар, по-настоящему стар. Ведь все письма Владислава, казалось, были написаны с юношеской страстью, изобиловали преувеличенно восторженными эпитетами. И еще эта роковая склонность обижаться на что-то ею написанное или, наоборот, опущенное в письме. Он мог говорить о «тоне» ее письма. Тон Мари, по его словам, был неискренен – и она якобы не уделяла их общей работе все свое внимание. Каждое недоразумение необходимо было разъяснить, детально проанализировать, между ними все должно было быть прозрачно и ясно, как кристалл! Все эти письма, падавшие на пол ее прихожей, ее имя и адрес, написанные большими и размашистыми буквами по всему конверту…
– Владислав! – закричала она. – Вы приехали, наконец-то вы здесь!
Он шел по перрону длинными упругими шагами, затем поставил на перрон свою сумку, очень осторожно, и упал перед Мари на колени – прямо в снег. Такое старое лицо, сплошь изборожденное морщинами, с огромным, выдающимся вперед носом. И совершенно ошеломляюще – эти громадные темные глаза, ни на йоту, казалось, не утратившие блеска юности…
– Владислав, – сказала Мари, – мой дорогой друг, прошу вас, встаньте!
Он открыл коробку и высыпал оттуда охапку красных гвоздик к ее ногам. Ветер погнал цветы по перрону, и Мари наклонилась, чтоб их собрать.
– Нет, – сказал Владислав, – пусть! Они должны остаться здесь, как дань финской легенде[73] и как доказательство того, что Владислав Лениевич проходил здесь.
Он поднялся с колен, взял сумку и предложил ей руку.
– Извините, – сказала одна из пассажирок, любезная женщина в шапке из лисьего меха, – извините меня, но не оставите же вы здесь, в снегу, все эти прекрасные гвоздики?
– Право, не знаю, – ответила Мари, явно смущенная. – Очень мило с вашей стороны… Но думаю, нам пора идти…
Мари открыла дверь своей квартиры.
– Добро пожаловать, – сказала она.
Владислав поставил сумку, по-прежнему очень осторожно. Казалось, его совершенно не заинтересовала комната, в которую он вошел, он едва осмотрелся по сторонам. И не захотел снять с себя длинное черное пальто.
– Минутку, мне надо позвонить в посольство.
Беседа была недолгой, но очень резкой. Мари уловила в голосе Владислава разочарование, а на лице его – прежде чем он положил трубку – выражение высокомерного презрения.
– Моя дорогая подруга, – произнес Владислав, – теперь вы можете взять мое пальто. Получается так, что я остаюсь здесь, у вас.
В полдень Мари побежала в мансарду, к Юнне.
– Юнна, он приехал, он всю дорогу ничего не ел, да и теперь не желает ничего есть, потому что слишком взволнован, но он сказал, что, быть может, мороженое…
– Успокойся, – сказала Юнна. – Где он будет жить?
– У меня. С гостиницей не получается, он слишком горд, и, знаешь, ему по меньшей мере девяносто лет, и он говорит, что охотнее всего рассуждает об искусстве по ночам! Он спит всего несколько часов!