Туве Янссон – Летняя книга (страница 59)

– Понимаешь, я была словно одержимая! Я была счастлива. И теперь, когда я снова вижу их, вижу эту неуклюжую походку и эти выразительные лица, мне кажется, будто ко мне возвращается моя юность.

– Но ты никогда с ней и не расставалась, – невинно замечала Мари.

– Не надо острить. Понимаешь, эти старые фильмы – подлинное искусство, художники, которые их создавали, шли на риск, но делали больше, чем могли. Эти смелые фильмы исполнены мужества и надежд.

Юнна собирала, кроме того, фильмы, которые называла «благородными»: вестерны, фильмы о Робин Гуде, романтические фильмы о пиратах и незатейливые сказки о справедливости, мужестве и величии души. Они стояли рядом с растиражированными гениями-однодневками, и место их никогда не пустовало. Коробки у них были голубыми.

Юнна и Мари сидели в затемненной комнате, каждая на своем стуле, и ожидали Фасбиндера.

– Знаешь, перед сном, – сказала Мари, – я больше размышляю о фильме, который мы посмотрели, чем обо всем том, что меня тревожит: я имею в виду неотложные дела и разные досадные недоразумения… В голове только твои фильмы. Все время примеряешь их на себя, непонятно зачем.

– Обычно ты засыпаешь очень быстро, – заметила Юнна. – Тебя и десять минут не мучают угрызения совести. А теперь нажми кнопку.

Красный огонек в видеомагнитофоне зажегся. Фасбиндер встретил их во всем блеске своего изысканного деспотизма. Кончился фильм очень поздно. Юнна зажгла лампу, положила кассету в футляр и убрала на полку, где стояли все фильмы Фасбиндера.

– Мари, – спросила она, – ты огорчена, что мы не ходим в гости?

– Нет, теперь уже нет.

– Это хорошо! Вечно эта пустая болтовня о том о сем. Никакой композиции, никакой идеи. Никакой главной темы. Разве я не права? Всегда наперед известно, кто что скажет, все друг о друге всё знают наизусть. А в фильме каждая реплика полна значения. Все продумано, ничего лишнего.

– Но все-таки, – добавила Мари, – иногда и кто-нибудь из нас может сказать что-то неожиданное, что не вписывается в рамки и заставляет прислушаться. Что-то необычное, иррациональное, ну, ты знаешь…

– Да, знаю. Но не думай, что хороший режиссер чужд иррациональности: для него это особый прием, который работает на идею. Он точно знает, что делает.

– Но у него было на это время. А мы не всегда успеваем подумать! Возможно, я не все понимаю… Юнна, твои фильмы великолепны. Но если бесконечно вдаваться в подробности и обсуждать детали, как это делаем мы, не чревато ли это?..

– Что ты имеешь в виду?

– Что мы не заметим главного.

– Нет! Хорошие фильмы заставляют о многом задуматься, они открывают новый взгляд на вещи. После этого невозможно жить по-старому, и болтать, и терять время, силы и желание. Поверь мне, фильмы учат нас невероятно многому. И отражают истинную картину бытия.

Мари засмеялась:

– Быть может, истинную картину наших будней? Мы могли бы научиться жить не так небрежно, а, как по-твоему?..

– Не будь смешной. Ты все прекрасно понимаешь…

Мари прервала ее:

– А если видео – своего рода бог воспитывающий, не чревато ли жить по законам своих богов и все время ощущать, что терпишь поражение? И все, что ты делаешь, так или иначе ошибочно…

Зазвонил телефон, и Юнна сняла трубку. Она долго слушала, а потом сказала:

– Подожди немного, я дам тебе номер его телефона. Успокойся, это всего одна минута.

Мари услыхала, что она уже заканчивает беседу:

– Перезвони, если будет нужно. Пока!

– Что случилось? – спросила Мари.

– Это снова Альма. Кошка выпрыгнула из окна. Она пыталась поймать голубя.

– Не может быть. Этот их Муссе! Не понимаю, ты поговорила с ней совсем коротко…

– Я дала ей номер ветеринара, – ответила Юнна. – Когда случается несчастье, надо говорить коротко и по делу. Ты хотела сказать, чтó ошибочно?..

– Не сейчас! – нетерпеливо воскликнула Мари. – Подумать только! Этот Муссе! Юнна, я собираюсь пойти лечь спать.

– Нет, – возразила Юнна. – Лучше подождать. А вдруг она позвонит снова и надо будет ее успокоить? Тогда придется ответить тебе, и ты сможешь поговорить подольше. Мы делим все по справедливости, ты знаешь.

Она прикрыла экран телевизора серебристой салфеткой, чтобы защитить его от пыли и утреннего солнца, и закурила последнюю в этот день сигарету.

Родиться охотником

Шхера была в форме атолла[43]. Похожая на кольцо гора вокруг глубокой лагуны, залив с узким выходом к морю. Во время отлива залив превращался в озеро, где в прежние времена, покуда их не отстреляли или они не отправились в более спокойные места, устраивали игрища тюлени. Теперь это была «детская» самок гаги. На одной стороне лагуны стоял домик, на другой было обиталище морских птиц. Птичий помет, иногда с примесью рыбьих останков, покрывал гору, будто снег, и белыми, словно снег, были высиживающие птенцов чайки, и морские ласточки, и длинные полосы бордюров, окаймлявших края расселин. На самом высоком горном кряже обосновались две морские чайки, огромные птицы с черными перьями на крыльях и хищными клювами. Их очевидная уединенность от остального птичьего племени выглядела надменной, исполненной презрения. Время от времени, будто в рассеянности или развлечения ради, одна из морских чаек спускалась с горы, чтобы проглотить гагачонка. И всякий раз облаком поднимались сотни кричащих птиц; одна за другой гаги кружили над морскими чайками, но никогда не подлетали слишком близко. А владетель атолла, рассеянно вдыхая, возвращался в свое обиталище, где снова неподвижно застывал на месте – этакая важная скульптура на самой высокой точке атолла.

Юнна любила маленьких гагачат, в особенности одного из них, который, сбившись с пути, залетел в домик и упрямо следовал за ней по пятам. В конце концов она посадила его в корзинку и целый час плавала вокруг на лодке, пока не появилось подходящее для птенца гагачье семейство, причем довольно далеко от обиталища морской чайки.

Она сказала:

– В один прекрасный день я убью этих морских чаек. Никогда не дадут поработать спокойно…

Однажды утром Юнна, поднявшись на вершину холма, смазала маслом свой револьвер и ничтоже сумняшеся выпустила через залив заряд прямо в неподвижный силуэт морской чайки… Хотела она подстрелить птицу или просто запугать, неизвестно; во всяком случае, чайка сжалась и, забив крыльями, упала вниз с горного кряжа. Мари ничего не видела, но она привыкла к тому, что Юнна стреляла по жестяным банкам. Юнна пошла добить птицу. Впечатление было неприятное, но при этом она была горда точностью своего выстрела: по меньшей мере метров сто наискосок через залив. Но морскую чайку так нигде и не нашла. Два дня спустя Мари бегом спустилась с холма.

– Юнна, – закричала она, – птица не может летать, и ходить не может, и не знает, что ей делать.

Когда они пришли на ту сторону холма, берег был пуст.

И неизбежно настало то мрачное утро, когда Мари нашла на горе мертвую морскую чайку, уже покрытую червями.

– Естественно, – сказала Юнна, – это именно тебе нужно было пойти туда и найти ее. Ну хорошо, я огорчена. Это я застрелила ее. – И добавила: – С расстояния в сто метров…

– Могу себе представить, – разразилась Мари, – мне бы следовало это понять! Ты убила Короля чаек, он был ужасен, но принадлежал острову, принадлежал нам! Ты любишь стрелять, ты не можешь остановиться, теперь можешь взять его перья, возьми их, возьми… ведь они точь-в-точь такие, какие тебе необходимы для твоей священной работы… не правда ли?

– Я не думала… – начала было Юнна, но Мари прервала ее и заявила с безрассудной жестокостью, что птенца гаги вот так же выбросило волной на берег, а потом она, спустившись вниз, к болоту, и забив окуней, проделала работу, которую ненавидела и обычно полностью предоставляла Юнне.

Юнна высвободила длинные перья из крыльев морской чайки, вымыла и высушила их и положила как можно глубже в свой рабочий ящик. Весь день она ждала продолжения разговора, но это произошло, лишь когда они отправились спать. Мари начала рассуждать об идее охотника. Где-то она прочитала, что в общих чертах людей можно разделить на охотников, садовников и рыбаков.

– Тот, кто рождается охотником, – объясняла она, – естественно, вызывает особенное восхищение, этот тип людей считается отважным и даже опасным. Понимаешь, это тот, кто ставит на карту все, тот, кто может осмелиться на то, чего не смеют другие. Разве я не права?

Юнна продолжала строгать тонкую щепку, которой скрепляют петли невода, и, помолчав, заметила, что, вероятно, существуют все эти три разновидности, но чаще всего это смешение всех трех. Или же всех девяноста пяти, или сколько там…

– Да-да, но есть все-таки типичный образ того, кого можно назвать охотником, и эти люди такими уж рождаются.

– Кстати, о чайках, – заметила Юнна, – ты помнишь ту, что сломала крыло и каждый день с трудом приползала к нашему крыльцу? Думаю, ты была садовницей, когда пыталась подбодрить ее, давая корм, который она даже не в силах была есть. И что произошло: я ударила птицу по голове сачком, которым ловят щук, когда ты была за домом, ну а потом… все было кончено ударом молотка. Я уверена, в чайке уже вовсю кишели черви. То, что уничтожено, залатать нельзя. Вообще-то, ты испытала облегчение. Ты восхищалась мной. Так ты говорила.

– Ну да, – призналась Мари, – но это в любом случае совсем другая история, это неудачный пример…