Туве Янссон – Летняя книга (страница 43)
Она не спускала глаз с танцующих, с их узеньких ног, передвигающихся в лунном свете все дальше и дальше по пирсу или торжественно топчущих собственные свои тени… И внезапно эти юные существа показались ей грозными и как будто несущими роковую, судьбоносную весть. В какой-то неуловимый миг она внушила себе, что они предвещали смерть, они были словно сама смерть, непримиримо безжалостны и прекрасны. И она поделилась своим открытием с Томпсоном:
– Смерть молода. Она абсолютна молода.
– Пибоди, – ответил Томпсон, – у тебя в голове сплошная путаница, но это ровно ничего не значит. Соберись с мыслями. Мы говорили о Сан-Франциско. Этот город – твердый орешек. Там у меня есть друг, умный человек по имени Йеремия Спеннерт. Ты следишь за ходом моей мысли? Мы обычно беседовали друг с другом по вечерам, когда становилось темно и виднелись только его зубы.
– Почему? – спросила Пибоди, мысли которой были очень далеки отсюда.
– Темное освещение!.. Я имел в виду, что свет у них был плохой. А Спеннерт был совершенно… необычайно умен.
– Но естественно, – сказала она. – Так тоже могло быть.
– Черный! – воскликнул Томпсон. – Йеремия Спеннерт черный как смоль! Пибоди, почему ты никогда не слушаешь, что я говорю!
Баунти-Джо стартовал на своем мотоцикле. Рисуя колесами громадные восьмерки, он промчался вдоль пирса и прогрохотал наконец мимо них – по направлению к городу. Она видела только белый крест, намалеванный им за мотоциклетным щитком, светящийся фосфорическим светом.
– Господи Исусе, – произнесла Пибоди, – это знак смерти.
Все в «Батлер армс» погасили свет и отправились на покой, а зелень на заднем дворе окутал мрак, и лишь цветы на кустах сияли белизной. То было ничейное и хорошо защищенное место. Элизабет Моррис медленно бродила взад-вперед по траве, иногда она тихонько останавливалась, прислушиваясь к шуму ветра, доносившегося с моря, едва ли более сильного, нежели просто слабый порыв…
– Добрый вечер, миссис Моррис, – приветствовала ее Линда, стоявшая в черном четырехугольнике окна своей комнаты.
Лицо же ее было словно цветок во мраке.
– Здесь чудесно, – сказала Элизабет Моррис. – И такой аромат цветов!
Они услыхали, как внизу, в гавани, стартовал мотоцикл и, проехав по авеню, миновал городской парк. Когда снова воцарилась тишина, Линда спросила:
– Миссис Моррис, можно мне поговорить с вами? О его «хонде»? Можно спросить вас, любите ли вы машины?
– Не особенно.
– Он любит его, – пояснила Линда, – любит, будто ребенка. Он копил деньги на этот мотоцикл с тринадцати лет. Это модель номер семьдесят один. Миссис Моррис, вы, кажется, не торопитесь? У него отличная машина. Она делает крутые повороты, будто ангел! А что делать мне? Он хочет, чтоб я сопровождала его и в Силвер-Спринг.
– Ты боишься? – спросила миссис Моррис.
– Чего?
– Съехать в канаву, погибнуть, – ответила Элизабет Моррис, продолжая ступать по траве, вплотную у самых кустов, так что листья, гладя, касались ее лица.
Линда расхохоталась за ее спиной.
– Я не погибну, – объяснил ее приветливый голосок. – Я ненавижу машины, как и мама, как и все настоящие женщины.
Предположительно внизу, у пирса, дуло сильнее. Жара была чрезвычайно утомительна.
– Так чего же ты хочешь? – спросила Элизабет Моррис. – Что тебе известно о настоящих женщинах? Он любит свой мотоцикл, а ты любишь его. Ничего проще нет. Ты примешь и его мотоцикл!
– Да, миссис Моррис!
– Зачем же спрашиваешь меня о том, что и самой хорошо известно?
– Не знаю, – ответила Линда. – Спокойной ночи, миссис Моррис.
Миссис Моррис вышла из дома, дул ветер, походивший на прохладный ровный поток… Медленно спустилась она вниз, к гавани, плененная красавицей-ночью. Пирс был пустынен. Сквозь распахнутую дверь «Клуба пожилых» далеко на асфальт падал неоновый свет, озаряя его на мгновение. Она остановилась и заглянула в вестибюль, где кассирша читала, сидя за своим столом.
Комнатка, обшитая тесом, была скучной и едва ли больше обыкновенного барака. Миссис Моррис повернулась, чтобы уйти домой. «Как глупо, – подумала она, – как грубо! Не придать порогу дома ни ощущения великого ожидания и предвкушения, ни малейшей праздничности… Полагаю, тем, кто явится сюда, придется вешать свои норковые шубки на гвоздь. Могу поклясться, что там даже зеркала нет!»
Из вестибюля вышли две старые дамы, стройные, с тиарами на седых волосах. Стоя рядом в своих длинных платьях, с лицами, обращенными в сторону ветра, они походили на двух королев, дозволивших себе краткий часок одиночества. Они вернулись в зал и с таким значением прошлись по мрачному помещению, что простота обстановки потеряла всякий смысл и не осталось ни малейшего сомнения, что весенний бал – грандиозный и блестящий праздник.
Миссис Моррис заплатила в кассу и предъявила свой членский билет. В дверях бального зала билет проштамповали и попросили по возможности не курить в зале.
Праздничный зал раскинулся пред ней, озаренный розовым сиянием, и внезапно тревога и глубокий страх накатили на нее волной. Тут буквально рядом с ней очутилась мисс Фрей и прошептала:
– Котильон! А приглашает к танцу главный врач из местной больницы.
Главный врач стоял перед эстрадой, провозглашая великий ежегодный котильон Сент-Питерсберга. Он занимался этим на каждом весеннем балу уже целых пятнадцать лет, а его предшественником был профессор – специалист по внутренним болезням. По обе стороны от главного врача стояли присяжные – танцующие кавалеры, одеревенелые, словно палки, и каждый из них был облачен в костюм того же цвета, что и платье не известной другим дамы. Врач провозгласил:
– Белая лента!
И в глубокой тишине, в стыдливом сознании своей значимости, из моря преисполненных ожидания женщин отделилась одна – празднично разодетая в белое женщина – и скользнула к господину, облаченному в костюм белых тонов. Она встала рядом с ним, глядя прямо пред собой.
– Что они делают? – спросила миссис Моррис. – Чем они занимаются?
Кэтрин Фрей, глядя на эстраду, прошептала:
– Этот выбор случаен! Любой имеет право на танец. Но речь идет о том, чтобы вовремя принять в нем участие, ведь тонов одежды не так уж и много… В этом году дамы явились на час раньше и всё захватили в свои руки!
– Зеленая звезда! – провозгласил главный врач. – Желтая роза! Алая и голубая розетки!
В конце концов никаких цветов больше не осталось, бархатный поднос оказался пуст. Избранные, пара за парой, ждали, не глядя друг на друга, когда зазвучит музыка. Лучи прожекторов – оранжевые и ярко-красные – начали сменять друг друга. Зазвучала музыка. Кавалер с белой лентой танцевал котильон с дамой в белом. Желтая роза танцевала с желтой розой…
Ежегодный котильон Сент-Питерсберга – плод стародавнего обычая, отмеченный торжественной серьезностью и теми мелодиями, что всякий раз пробуждали горестные и приятные ощущения, вызывая дрожь узнавания и воспоминаний. Длинные плотные ряды женщин сидели молча, неотрывно разглядывая танцующих. Тим Теллертон, склонясь над невероятно маленькой, скованной неестественностью дамой, пытался заставить ее кружиться в танце; она тяжело дышала.
– Элизабет! – вскричала миссис Хиггинс и поднялась в ряду дам, сидевших на скамье. – Элизабет, я хочу танцевать!
Как трудно было пробиться мимо всех этих коленей, рассыпая направо и налево извинения, но наконец она ступила на танцевальную площадку и протянула руку миссис Моррис.
– Дорогая миссис Хиггинс, – поспешно проговорила миссис Рубинстайн, – по-моему, вам это не подобает. Мое предложение о дамском танце рассматривалось наверху – в самом правлении, однако его отвергли.
Миссис Хиггинс ответила:
– Ребекка, не беспокойтесь. Там, откуда я родом, мы танцевали друг с другом на каждой танцевальной площадке.
Какое-то мгновение, обе очень серьезные, они прислушивались к звукам музыки, а потом включились в медленный вальс. Картины жизни и даже слова могут исчезнуть, но танец забыть нельзя. Ханна Хиггинс почувствовала свое новое, отягощающее ее бремя, и в глазах ее возникла непонятная робость; она крепко держала за руку Элизабет Моррис. Они танцевали без устали, танцевали почти церемонно, держась на расстоянии друг от друга, но красиво взвешивая каждое движение, каждый поворот.
– Все идет хорошо, не правда ли? – спросила Элизабет.
Ханна Хиггинс кивнула, не отвечая, она лишь мимолетно улыбнулась. Места у них было предостаточно, все время вокруг них зияла пустота.
Луна зашла за тучи, а ветер постепенно усиливался. В воздухе пахло дождем. Необычайно слабые звуки музыки доносились к месту парковки машин, море уже бурлило.
Эвелин Пибоди сидела на пустом ящике, чувствуя себя несчастной из-за всего, что натворила, и задавала самой себе вопрос: очень ли ее презирают в недрах клуба? Ветер был влажный, и Пибоди не хватало ее вязаной шали, но она не осмеливалась войти в дом и взять шаль. Порой жизнь бывает совершенно ужасна, но, кажется, хуже всего, когда она, Пибоди, пытается оказать услугу.
– Пибоди, у тебя что, насморк? – спросил Томпсон.
Она коротко ответила:
– Я чувствую себя несчастной!
Вдохнув ртом воздух, он очень медленно выдыхал его, а затем сказал:
– Несчастье, ха-ха, исключительно интересовало моего друга Йеремию Спеннерта, он частенько говаривал об этом. Он говорил о народе, считающем, что несчастье – редкостное состояние духа, и бывал искренне изумлен, когда людям становилось плохо. Он знал, что на самом деле все наоборот, как раз наоборот.