Туве Янссон – Летняя книга (страница 34)
Головная боль нагрянула неожиданно, чуть позднее обычного. В затылке немилосердно стучало – чем дольше, тем сильнее, – и она, невзирая на боль, пошла дальше сквозь бурю безумной и неуправляемой музыки – бурю, сквозь которую дóлжно было пройти. Иногда она уставала. Здесь не было ни скамеек, ни парков, и она садилась на ступеньки лестниц или на тротуар. Никто не обращал на нее внимания.
Целую неделю миссис Моррис прислушивалась к звукам музыки, она ожидала ее с терпением, которое уравновешивалось любопытством. А потом отыскала камнедробилки на еще не застроенных окраинах города вдоль длинного прибрежья.
Она могла бы нанять такси и выйти возле свалки или на дороге во время работ. В своем светлом одеянии для прогулок, с вуалью на шляпке, она рассматривала камнедробилки и ковши экскаваторов, что тащились, медленно меняя направление, разевая пасть, и поднимая камни и песок, и извергая их в туче пыли, а также грузовики, что все время то приходили, то уходили…
Работавшие возле набережной привыкли видеть старую, интересовавшуюся их трудом даму. Набережная обрастала огромными, мастерски приделанными блоками – новым фундаментом для новых домов в Сент-Питерсберге…
Однажды, сидя на берегу и прислушиваясь к звукам камнедробилок, она почувствовала: что-то важное завершилось; она тут же подошла к грузовику. Он вывалил свой груз и готов был снова отправиться в путь. Она начертала на листке своей записной книжки: «Моя фамилия – Моррис, и я устала. Мой адрес: „Батлер армс“, Вторая авеню. Не будете ли Вы столь любезны отвезти меня туда?» Шофер, склонившись из своей высокой шоферской кабины, прочитал записку и сказал:
– Конечно, бабуля, только залезай наверх, – а сам с теплотой подумал, что маленькая старушенция нема, да к тому же еще и заблудилась.
Они повернули по направлению к центру города, радио в машине непрерывно исполняло популярную музыку. Миссис Моррис знала, что не вернется обратно на эти улицы, да и к камнедробилкам тоже; она сидела в состоянии величайшего спокойствия, и популярная музыка не мешала ей. Она ощутила готовность к своей личной тишине, которой больше не помешают мучительные звуки.
И вот тут-то случилось нечто, заставившее ее почувствовать себя очень счастливой. Ясное и прозрачное, словно вода родника, выпрыгнуло из шоферского радио – соло на трубе,
Шофер, прочитав записку, спросил:
– Он живет в «Батлер армс»? Ваш хороший друг?
«Музыка! – написала миссис Моррис. – Послушайте!»
Но реклама перебила музыкальную программу. Они поехали по Второй авеню, и он заметил вслух, что дружба – великое дело, он всегда так думал.
Машина остановилась у «Батлер армс», она притронулась к его руке и улыбнулась.
– Все будет ладно, ясное дело, все устаканится. Схватишь часок-другой дремача на веранде – и все опять станет ладно! – утешил ее шофер.
8
Однажды, часа в четыре, как раз перед самым весенним балом, одна из сестер Пихалга почувствовала себя очень плохо, и ее увезли на машине «скорой помощи» с выключенной сиреной. Вечером из больницы вернулась другая сестра. Поднявшись на веранду, она остановилась на последней ступеньке. В этот прохладный вечер все остальные сидели в ожидании.
Она сказала:
– Вам привет от моей сестры! Моя сестра передала вам привет! Нам необходимо сегодня же вернуть в библиотеку все наши книги! Книги должны быть возвращены. Мы всегда были очень аккуратны с книгами, которые брали в библиотеке.
Фрёкен Пихалга оглядела все вокруг так, как обычно смотрят из окна на морской пейзаж, после чего вошла в дом.
Пибоди начала было хныкать и сказала:
– Несчастные одинокие фрёкен!
Но никто не обратил на нее внимания.
Вторая сестра Пихалга вернулась на веранду с коробкой книг в руках и отправилась вверх по улице, в сторону библиотеки.
– Они закрываются в половине девятого, – прошептала мисс Фрей.
Тишина города нынче вечером была абсолютно такой же, как тишина заповедника. Бесконечно далеким воспринималось лишь эхо, исходящее от шума на больших автомобильных трассах. Некоторые кресла медленно покачивались, но никто не болтал, никто не произносил ни слова. Через полчаса мисс Фрей вошла в свою стеклянную клетку позвонить в библиотеку, где сестры брали книги, потом снова вышла на веранду и прислонилась спиной к балюстраде веранды. Крепко обхватив обеими руками перила, она поставила всех в известность, что фрёкен Пихалга вернула книги в библиотеку и после этого умерла, как и ее сестра.
– А что они читали? – спросил Томпсон.
Его вопрос остался без ответа.
Мисс Фрей объяснила, какая это потеря для них всех. Старые фрёкен так долго жили в «Батлер армс»! Она сказала:
– Мы жили так близко друг от друга!
– А мы, разумеется, нет! – произнес Томпсон.
– Теперь же мой долг сообщить мисс Рутермер-Беркли, как можно более щадя ее, о том, что произошло. Вам ведь известно, что она очень стара.
Мисс Фрей вышла в вестибюль. Жизнь потоком обрушилась на нее. Она вся дрожала.
Владелица пансионата спокойно приняла известие о двойном смертельном случае. Она высказала лишь свое мнение по поводу того, что сестры изобрели чрезвычайно редкий способ расстаться с жизнью и что этому событию не чужд свой собственный стиль, благодаря его почти таинственной одновременности.
– Мне кажется, – заявила мисс Рутермер-Беркли, – мне начинает казаться, что можно и в самом деле умереть по такой причине, как горе. Наше затруднительное положение, дорогая мисс Фрей, состоит в том, что подобная возможность ухода из этого мира нам не суждена. Горе, мисс Фрей, чрезвычайно чистое и сильное чувство, предусматривающее большую любовь. Это совсем не то, что быть несчастными.
Фрей подумала, что старушенция слишком много болтает.
– Ну да, – ответила она, – обе они умерли. Тут уж ничем не поможешь.
– Да, ничем не поможешь. Ничто не может сделаться несделанным или остаться прощенным.
Тогда Фрей спросила, не надо ли рассматривать эти последние слова как упрек, и мисс Рутермер-Беркли ответила:
– Нет, не как упрек, а как напоминание. Никто из нас не любил их, и никто не желал знать что-либо об их жизни. Нам дан толчок к уважению других… Слишком легко отравить свои воспоминания!
Когда мисс Фрей вернулась на веранду, Томпсон тотчас спросил:
– А что они читали? Как обстоят дела с книгами? Успела она сдать их в библиотеку?
Мисс Фрей ответила, что никакие детали их болезни не могут изменить то, что произошло.
– Послушайте-ка, вы, как вас там зовут, – продолжал Томпсон, – я не желаю знать, остановилось ли их сердце, или настал конец мозгу, или что случилось в их несчастных желудках; я хочу знать, какие книги они сдали в библиотеку, так как думаю, что это важно!
Напротив, в «Приюте дружбы», включили электропроигрыватель – как всегда, оперетту тридцатых годов. Фрей спустилась вниз по ступенькам и перешла на другую сторону улицы. Музыка смолкла.
– Что же теперь делать нам? – прошептала Пибоди. – Их кресла-качалки заберут? Можно ли поменять места, или пусть будет более просторно на веранде? И подобает ли идти на весенний бал вскоре после их смерти?
Ханна Хиггинс ответила, что кресел-качалок, что бы ни случилось, всегда предостаточно и это большое утешение.
А вообще-то, Эвелин не следует заранее бояться, ибо в Писании сказано, что каждому дню достаточно собственной, выпавшей на его долю муки.
В тот вечер, когда Джо пришел в комнату Линды и у алтаря, сработанного Джо, зажглась лампада, он тотчас увидел, что Линда выкрасила Мадонну в черный цвет – выкрасила все ее одеяние, да и головной убор тоже.
Линда сказала, что это лак для окраски велосипеда и что дал его ей Юхансон.
– Но зачем? – спросил Джо. – Зачем ей быть черной? Это неразумно, это ни на что не похоже! Неужто из-за смерти стареньких фрёкен?
– Нет, – ответила Линда. – Похороны – белые. Похороны всегда белые.
А она выкрасила в черный цвет Мадонну из-за того, что у нее такое ощущение, абсолютно для самой себя. Раздеваясь, она складывала каждую вещицу на стул, но платье осторожно повесила на спинку кровати.
– Ты всегда в черном, – сказал Джо и, хотя этого ему не хотелось, снова начал думать о матери Линды, о ее маме, что всегда находилась поблизости, о маме, что всегда носила черные платья, – там, в Мексике, все помешались на этом цвете. Материн рот, должно быть, похож на черточку, тесно сжатый рот, такой, каким он становится, когда слишком долго глотаешь слезы и лишь тайком делаешь то, что хочется. Невероятная мученица эта мама Линды!
– А ты не разденешься? – спросила Линда.
Черное! Они словно сошли с ума от черного! Она могла бы явиться к нему в одежде красивых тонов, их так много – алый и желтый, розовый и светло-зеленый, и все другие цвета – такие соблазнительные, что заставляют птичек любить друг друга. Но по мере того как время шло, он привык к черному, и тот стал для него цветом страстного желания. Он страстно желал Линду в черном.
Он сказал:
– Это я заставил гореть лампаду.
– Ты не ляжешь? – спросила Линда.
– А для кого горит лампада? Для Мадонны, или для нас, или для твоей мамы?
– Для всех вместе! – ответила Линда. – Погоди немного, и все будет хорошо!