ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 17)
Между прочим, своим ощущениям не обязательно давать названия. Зачем мы это делаем? Чтобы что? Чтобы кому-то о них рассказать? Но зачем? Чтобы насмешить? Или чтобы помогли с ними разобраться?
Наши ощущения – наше личное дело, с которым никто не может разобраться, кроме нас самих. Это, как если бы кто-то за меня жевал и глотал пищу, дышал или двигался. Никто не может этого сделать за меня. Так же и мои ощущения. Они целиком и полностью – моя ответственность: что хочу то и ощущаю, хочу ощущаю это, хочу – то…
Нужно просто помнить, что сумрак возвращается. И желательно увидеть его причину. Причина эта всегда конкретна и от того, как вы стравляетесь с ней, кто знает, может зависеть не только ваша жизнь, но жизнь ваших близких, самых дорогих, тех, кто доверяет вам целиком и полностью, тотально.
Как, например, доверяла мне Марина, единственная младшая сестра.
Кроме нее у меня не было ни братьев, ни сестер. Кроме нее не было, и нет в этом мире, человека, ради которого я готова была спорить с судьбой, с богом; и не просто спорить, но воевать с ним.
Война с богом ужасна. Это ад, если уж мы даем имена нашим ощущениям…
14
Дни-годы, что просто текли, без внутренних и внешних потрясений, я пропускаю. Однако опустить такой эпизод, как встречу с моим первым учителем-мучителем, не могу…
Наша с сестрой школа находилась в соседнем квартале и была одной из лучших в Светлогорске по показателям успеваемости. Учителя любили учащихся, независимо от их индивидуальных способностей и возможностей родителей; такое сейчас трудно представить. Учились мы с сестрой хорошо. В тот год я перешла в четвертый класс и уже грелась в лучах статуса всеобщей любимицы, отличницы примерного, истинно-послушного поведения.
Меня вполне устраивала жизнь счастливой советской школьницы, первой решавшей задачки по математике, отвечавшей на «самые сложные» вопросы по истории древнего мира и участвовавшей в художественной самодеятельности. И вдруг этой идиллии пришел конец из-за какого-то пустяка – пробы Манту.
Тест на наличие в организме туберкулезной инфекции оказывался положительным и прежде, но на этот раз я прямо-таки судьбоносно потеряла сознание. На уроке физкультуры нас продержали в строю на миг дольше, чем я могла выдержать.
Очнулась от холода. Сильные и очень холодные руки сексапильнейшего старшеклассника бегом несли меня в медпункт. В котором в это самое время шел консилиум по итогам тестирования. Врач, держа карточку, зачитывала присутствующим сведения о моем здоровье.
– А вот и она сама, – сказала докторша, когда открылась дверь…
В итоге единогласным решением комиссии мне выдали направление в санаторную школу-интернат.
15
Мама, конечно, сразу испугалась – интернат имел дурную репутацию. Ходили слухи о распущенности интернатских девочек, о малолетних бандитах, выходящих в курортную ночь всячески хулиганить.
Приятельницы мамы, Зоя и Роза, подливали масло в огонь ее страхов. Старые девы и успешные партийные функционерки, предупреждая об «опасностях», поджидающих в интернате «домашнюю девочку», в то же время не отговаривали нас, понимая, что меня надо подлечить…
16
Интернат стоял на возвышенности, на границе леса и курортной зоны Светлогорска. Начиналась же курортная зона со старинного парка, только малой, «культурной» своей часть принадлежавшего городу.
Рассеченная кинжалами аллей, с фонтанами, аттракционами, прочими объектами инфраструктуры, городская часть парка мне нравилась, но казалась слишком многолюдной. Зато вдоль русла реки Светлая, вокруг зоопарка и озер, где парк давно превратился в лес с зарослями шиповника, мушмулы, дикой яблони, калины и боярышника бывали только наши физкультурники.
Между деревьями и кустарником, названий которых не счесть, виднелись узкие извилистые тропы, ведшие к заброшенным ступеням и беседкам, реке и искусственным озерам, полянам с высокой, местами по пояс, некошеной, казалось, непроходимой из-за репейника и сушняка, травой.
Исповедники здорового образа жизни собирались с утра, и с вечера, группами и шли по этим тропам змейкой то вверх, то вниз, кто до реки, кто на озеро и дальше, потом выходили вновь к исходной точке и дальше довольные, гордые собой, расходились и разъезжались по своим делам.
К числу любительниц здорового образа жизни принадлежали и Зоя с Розой; они-то и познакомили меня с теми тропами…
17
Мысль, что теперь мне предстоит жить почти в лесу больше радовала, чем страшила. «Какое счастье находиться далеко от мамы, и делать – думать! – что хочешь…»
Собрав нужные справки, мы с мамой поехали в интернат. Полчаса в душном такси под сальными взглядами ухмыляющегося водителя показались пыткой. Но едва выйдя из машины, бабье лето, в моем случае вновь живое и вновь субъектное, отогнало, унесло куда-то назад шум и запахи старой «волги». «Не думай о нем, не думай о них, смотри вперед; смотри!»
Тихое, нежаркое солнце; ажурная калитка с высокой аркой, в венке густой багряно-желтой листвы; аллея, усаженная с двух сторон самшитом; виноградные лозы, свисающие со сводчатого каркаса перголы дымчатыми гроздьями ароматной «Изабеллы» – вот, что я увидела, последовав совету своего ангела…
18
Пройдя до конца аллеи, мы вышли к двухэтажному зданию с широким козырьком, площадкой; и клумбами с кустами роскошных желто-красных роз.
Здание оказалось спальным корпусом, пустым в этот час, так что мы продолжили поиски воспитателя, чье имя значилось в направлении городского отдела образования.
Теперь мы вышли на аллею с густым еловым частоколом. От аллеи, с одной из сторон, шли асфальтовые ответвления к небольшим подиумам, на которых стояли удобные деревянные скамейки. Подиумы со скамьями скрывались от постороннего взгляда еловыми ветками с фасада и боков, и густым вольно-растущим кустарником с тыла.
А вот и укромные местечки для свиданий, подумала я.
Эти ассоциации напросились сами, на фоне кухонных разговоров Зои и Розы о распутной жизни интернатского сообщества. Объяснить с другой точки зрения существование такого количества лавочек в кустах не хватало воображения. Хотя справедливости ради нужно отметить, интернат тонул в зеленых насаждениях…
Перед зданием школы тоже имелась площадка. Ее скрывали от нас ели и клумбы, обсаженные самшитом. В школе шли занятия, двор пустовал. Мы намеревались обойти клумбы и проследовать внутрь здания, когда я вдруг ощутила перемену. «Куда делось солнце и откуда эта сырость?» – подумала я и, в следующую минуту, увидела, как отворилась дверь с торца школы.
19
Кустарник не позволял видеть приближавшегося к нам человека во весь рост, только его торс. Ни мясистые плечи и пивной живот, ни зеленого цвета мужская фетровая шляпа и такого же цвета мужское пальто, ни размашистая походка не убеждали, что к нам приближается именно мужчина. Возможно, из-за слишком длинных седых волос. Они торчали из-под шляпы, обрамляя немолодое лицо с «бульдожьими» щеками и глубокими носогубными складками.
Когда существо обошло, наконец, кустарник, я увидела ноги – мужские ноги с крепкими жилистыми икрами в мужских же туфлях, но почему-то в хлопчатобумажных женских чулках, какие носили мои бабушки, Уля и Нуржан. Мужчины не носят женских чулок, но кто знает, может, этот мужчина особенный, подумала я.
– Добрый день, меня зовут Гилдред; я воспитатель параллельного класса, но хочу забрать Я к себе.
Я – мое имя, читатель, конечно, помнит.
Едва взглянув на меня, Гилдред устремила взор на маму…
Все-таки это женщина, подумала я.
20
Мама стояла, словно неискушенная миром девушка – яркая и скромная одновременно. «Наверно, удав именно так смотрит на кролика, перед тем как съесть, или голодный аллигатор – на козленка, пришедшего на водопой».
Вплотную приблизившись к маме, Гилдред принялась объяснять, чем ее класс лучше того, направление в который у нас на руках. В конце монолога она спросила:
– Согласны отдать дочь в мой класс?
Но Гилдред зря распиналась перед мамой – все решения принимала я. Она еще не задала маме этот вопрос, когда я дала согласие быть в ее классе.
Да, подумала я, почему бы не поучиться в ее классе?
– Да, – ответила мама. – Я согласна.
И да, за спиной Гилдред стояла моя Тень.
21
Этот текст, основанный на реальных событиях, все же не документальная повесть; не документальная, но кто-то может решить, что узнает регион и прототипы некоторых персонажей. Однако кому бы что ни казалось, это, прежде всего, художественно осмысленная, дополненная история моей внутренней жизни. Так что любые совпадения безусловно и категорически нужно считать случайными, в том числе имена; кроме одного – Гилдред.
Гилдред – суровый воспитатель и учитель, благодарность к которой росла пропорционально моей способности воспринимать глубину и масштаб ее личности. Именно благодаря этой женщине я справилась с шоком от первого в своей жизни преступления. Или нет, не так – справилась с первым в своей жизни шоком.
Гилдред казалась безжалостной не только мне – многим: своим коллегам-воспитателям, учителям, остальным работникам интерната. Возможно даже, она такой была. Возможно, и я бы осталась при таком мнении, если бы не один единственный эпизод.
Как-то, ругая меня за «бессердечность», – а мне, на минуточку одиннадцать лет, – упрекая в готовности «откусить руку всякому, кто протянет палец», она вдруг выдала: «Неужели ты никогда не задумываешься над тем, насколько ты жестокосердна? Я, например, каждый вечер перед сном вспоминаю прожитый день и прошу у Бога прощение за вольные и невольные свои грехи» …