ТУТТУ – Псабыда (страница 1)
ТУТТУ
Псабыда
Предисловие
Псэбыдэ – так пишется имя нашего героя на адыгском языке – переводится как Живучий, Крепкий Духом.
Главный герой этой повести – мужчина, но смыслы и собственно слово «псэбыдэ» не имеют рода и могут быть отнесены к женщине в равной степени, что и к мужчине. Особенно, если это такая женщина как наша соплеменница Мадина Хакуашева. Посвящаем эту повесть ей.
С памятью о родине наших предков Черкесии, тысячелетия существовавшей на берегах Черного моря.
С 1864 года страну рыцарей перестали отмечать на географических картах, но Черкесия живет в сердцах своих потомков.
Она живет даже в таком маргинальном сердце как наше…
Своим творчеством хотим пробудить интерес к истории и культуре черкесов, которые называют себя адыгами.
Пользуясь правом автора, вводим новый символ единства нашего народа-изгнанника – звезду с шестнадцатью лучами. Этот символ встречается в некоторых иллюстрациях.
Он же есть и на втором, новом флаге адыгов.
Новый флаг адыгов, черкесов, пока не известен широкой публике, но поскольку он нарисовался сам – и это отдельная история, – сам и найдет дорогу к их сердцам…
Пишем о серьезных вещах, потому эта повесть цикла теряет приставку «сказка». Однако некоторые могут считать ее сказочной. Это потому, что «некоторые» сомневаются в возможности перемещаться во времени, доставать из воздуха монеты и крупные купюры, исцеляться силой собственной мысли и спасать любовью.
Есть даже такие, кто сомневается, что когда-то на земле жили нарты, предки современных черкесов. Что ж, мы тоже сомневались. Пока нарты не явились к нам сами.
Раненые в самое сердце, мы прощались с жизнью, когда вдруг увидели их, живых, могучих, бестелесных. «Тебе придется жить, пока не расскажешь о нас всему миру; и даже дольше», – сказали они…
С нашей первой встречи прошли годы. Нарты навещают нас и теперь. С вечера они рассказывают о своем житие-бытие, а на рассвете возвращаются в Южное Княжество, что находится на одном острове с Северным Королевством и омывается Бесконечным Океаном…
Часть I
С тех пор, как дракон Макс разодрал Туркужин на части и улетел на историческую родину, планету Марс, прошло столько времени, что даже мы теряемся в датировке. Однако топонимическая память о Туркужине осталась. В Черномории, например, есть два селения: Верхний и Нижний Туркужин. Селения извиваются длинной лентой, одно за другим, потому их часто называют просто – Туркужин. Последуем и мы этому примеру.
Нужно упомянуть также, что название Туркужин носит и река, по берегам которой, в небольшой долине, раскинулось то селение. Бурные воды Туркужина, пополняемые с ранней весны до осени талыми водами ледников, к зиме останавливают свой бег и замерзают.
На несколько месяцев поверхность реки превращается в каток и в селение приходит радость. Возможность покататься на коньках для детворы – настоящий праздник, которых, как известно, у сельских детей меньше будней…
В те времена, о которых мы повествуем, особенно доставалось детям в летнюю пору: малышу семь, а он уже работает, вместе со старшими, в поле или в саду, на пастбище или в хлеву. Работали все, зато учились только те малолетки, кому хватало упорства, то есть, единицы. Все потому, что мало, кто из родителей был озабочен учебой своих детей. Собственно, никого из таких «озабоченных» лично мы не встречали.
Иногда учителя, видя, что чей-то ребенок совсем забросил учебу, делали замечание родителям. Тогда туркужинец, скорее стыдясь учителя, чем радея за будущее сына или дочери, подгонял своего отпрыска словами:
– Неудобно перед… – тут родитель называл имя учителя, конечно без традиционного для русских отчества, и добавлял, – сделай, что он просит.
Спорить с таким укладом жизни не представлялось возможным. Кто не работает, тот не ест – закон социалистической действительности наших крестьян, практически, не имел исключений не по причине национальной глупости или жадности, но по причине скудости условий существования…
Однако мы не намерены углубляться в соцреализм крестьянского быта соплеменников. Наша цель иная – на конкретном примере показать силу предопределения. Время от времени эта сила подвергается сомнению, а потому требует, также время от времени, своего подтверждения.
То обстоятельство, что пример, описанный нами в повести, связан с адыгской нацией – совершенная случайность, обусловленная этнической принадлежностью и культурным кодом автора. Адыги не лучше и не хуже финнов, англичан, французов, и даже украинцев или русских. В каждом народе, с каждым человеком случаются рождение и смерть, любовь, очарования и разочарования. Случаются даже такие истории, как с героем этой повести…
Итак. Следуя замыслу повествования, мы утверждаем, чтобы сохранить жизнь одного только черкеса или черкешенки, нарта или нартушки, Всемогущий Всепроникающий Вечно Эманирующий Все Предусмотревший Великий Тха с легкостью творит то, что в обыденной нашей жизни считается невероятным, немыслимым, чудесным и просто сказочным.
Сомневаетесь? Не понимаете, что мы имеем ввиду?
Тогда вот вам история грозы испов и великанов Южного Княжества Псабыда, которая началась… в последней четверти двадцатого века.
В ту пору, то есть в последнюю четверть двадцатого века, его звали Али. Он родился в Туркужине, в семье всеми уважаемого чабана Мулида и матери-героини Тожан. Всего Тожан и Мулид растили двенадцать детей.
Али был первенцем. Он получил имя в честь национального писателя и поэта. Супруги с детства знали его произведения. Не потому, что читали – они передавались из уст в уста, как быль, истории из жизни, рассказанные хорошим человеком, цIыхуфI, как говорят адыги.
Мулид желал своему сыну такого же, народного признания и выдающейся судьбы. Что ж, судьба у Али, действительно, получилась выдающаяся, но своя, собственная; и проявлялась она как водится, постепенно. А в начале жизненного пути Али выделялся разве что усердием в учебе и любовью к чтению. В остальном он рос как все: пока отец находился на горных пастбищах, Али смотрел за скотиной дома, работал с матерью и младшими в саду и огороде, заботился о самых маленьких. А зимой, так же как все, катался на коньках.
В общем, Али рос серьезным, но обычным; обычным, но опять же перспективным…
Часы в доме показывали десять, когда Али зашел в сарай и, сев на деревянную колоду, принялся точить коньки. После утренних обязательств по усадьбе оставалось несколько часов до занятий в школе, он хотел использовать их с толком. Старательно проводя напильником по лезвию коньков, давно переданных младшим, Али с легким сожалением думал, что вырос из таких развлечений. Шел последний, выпускной год в школе. Дальше университет, учеба на литературном; он не сомневался, что поступит.
Вдруг сквозь лязг напильника он услышал… да, кто-то приехал… В следующую минуту раздался немыслимо громкий вопль матери. Отшвырнув коньки, юноша выскочил во двор.
Мужчины в папахах и кепи, среди которых Али узнавал только дядю Хамида, открывали ворота. За воротами стояли милицейские «жигули» и грузовая машина с двумя деревянными ящиками…
Сначала он не понял, почему мужчины в головных уборах и почему кричит мать. Только охвативший его страх подсказывал, случилось что-то ужасное. Когда выгрузили тяжеленный ящик и дядя о́бнял его, до Али дошло, что в ящике тот самый, не раз уже приезжавший туркужинцам из «горячей точки» цинковый гроб, о котором слышал столько зловещего, но никогда не видел даже краешком глаз. Он и помыслить не мог, что в их черкесском мусульманском дворе окажется «русский гроб», да еще с телом отца; и телом дяди в том, что остался в кузове, чтобы заехать в соседний двор…
Дальнейшее Али помнил урывками: сбегались родственники и соседи; мать то рвала на себе волосы, то теряла сознание; в голос плакали младшие братья и сестры, пока их не увезли к себе дальние родственники. По Туркужину неслась страшная весть о жестоком убийстве двух чабанов – отца и дяди Али, Мулида и Халида. Их убили на высокогорных пастбищах – альпийских лугах, – где сельчане традиционно пасли скот.
Туркужинские чабаны гонят скот на пастбища в начале мая, и возвращаются в селение только на исходе поры моросящего дождя. В этом промежутке – с весны и до поздней осени, от зари до темна, – в поисках лучших мест для откорма обходят чабаны с отарой горы и холмы. С наступлением ночи охраняют скот, с помощниками-волкодавами отгоняя медведей, волков и лихих парней.
Мулид был старшим в бригаде из трех чабанов. Пасла же бригада отару овец…
Один из троих чабанов, оставшийся в живых, потому что припозднился с отгоном баранов-самцов, рассказывал, что в тот вечер слышал лай собак, «будто на кошару напали волки»; сначала псы захлебывались в лае, затем он перешел в скуление и совсем затих.