Тургенев Иван – Фаталити. Цена его успеха (страница 19)
Я шокированно поднимаю взгляд к ее лицу и всматриваюсь в него. Кажется, мой мозг до сих пор не осознает, что передо мной
Я вглядываюсь в ее глаза. Они блестят, словно от влаги. В них кипит острая, жгучая злость и безмолвное: «Останови меня…».
Я уже не слышу музыку. Не вижу, что происходит вокруг. Только ее глаза.
Ее пальцы продолжают двигаться. Вторая пуговица расстегнута. И когда Косова касается последней пуговицы, я сдаюсь. Резко поднимаюсь с места. На ходу подбираю с пола женский топ и сквозь зубы приказываю парням:
– Все вон!
Она выиграла. Я проиграл.
Кто-то однажды сказал: «Горячее сердце всегда ослепляет и проигрывает. Во всем». Этот человек был прав.
Ребята молча встают и уходят, не решаясь произнести ни звука. Но стерва остается стоять на сцене, довольная своей победой.
– Я медленно, да? – интересуется она с наигранной легкостью. – Прости, сейчас ускорюсь.
Игнорирую ее наглый тон. Подхожу ближе, хватаю ее за руку и тяну вниз со сцены. Как только мы оказываемся лицом к лицу, я слышу ее рваное, сбивчивое дыхание.
– С тебя достаточно, – выдавливаю я сквозь зубы и, подняв с пола юбку, всучиваю ей в руки вместе с топом. – Одевайся и проваливай.
– Почему? – ее губы снова растягиваются в этой мерзкой кривой ухмылке. – Ты ведь знаешь, как красиво я умею заканчивать танец…
– Да, я прекрасно знаю, на что ты способна! Ты только что продемонстрировала весь свой талант! – с презрением выплевываю я.
Мой взгляд скользит по ее лицу, шее, фигуре. Я не узнаю эту женщину перед собой. Она вроде похожа на ту, которую я когда-то безумно любил, но это лишь обманка, жалкая пародия. От той, настоящей, не осталось и следа.
– У меня осталось еще одно желание, и мне вот что интересно… – начинаю я холодно, безжалостно глядя ей прямо в глаза. – Если я скажу, что хочу, чтобы тебя здесь пустили по кругу, ты тоже согласишься?
Косова резко отшатывается, будто получила удар под дых. Самодовольная ухмылка мгновенно слетает с ее лица, остается лишь неподдельный ужас в карих глазах.
– Я просто пытаюсь понять, до какой степени ты готова опуститься, – добавляю я жестко.
И тут наконец она со всей силы отвешивает мне звонкую пощечину. Я даже не вздрагиваю. Этот удар не вызывает у меня никаких эмоций. Косова должна была сделать это раньше – до того, как согласилась на унизительный стриптиз перед всеми.
– Ты помнишь, о чем просил меня, когда я впервые для тебя станцевала? – ее голос дрожит то ли от гнева, то ли от обиды. – Я дала тогда тебе клятву, что никогда и ни перед кем не буду танцевать приватный танец. Шесть лет я держала ее. Ради чего? Чтобы ты вот так плюнул во все, что было когда-то важным для нас?
Резким движением она выхватывает из моих рук свои вещи и разворачивается к выходу. Но я не даю ей уйти. Ловлю ее за руку и разворачиваю лицом к себе.
– Не смей! – рычу я, хватаю ее за подбородок и притягиваю к себе так близко, что наши губы почти соприкасаются. – Не смей делать вид, будто это я опорочил тебя и наши отношения на глазах у всех! Это сделала ты! И плевать после этого, какие клятвы ты держала все эти годы!
Косова отталкивает меня от себя, но не отступает.
– Хорошо, Ираклий, – произносит она ледяным тоном и, не сводя с меня взгляда, с демонстративной дерзостью снимает пиджак.
Не поддаюсь на эту провокацию. Игнорирую ее обнаженную грудь и не свожу взгляда с бесстыжих глаз.
– Что-то еще? – спрашивает она с вызовом и надевает топ.
– Нет. На мгновение мне показалось, будто я увидел перед собой знакомую девушку. Но обознался. Передо мной незнакомая беспринципная шкура без самоуважения и чести.
Косова чуть заметно вздрагивает от моих слов, но быстро берет себя в руки и смотрит на меня с горькой усмешкой.
– Я тоже больше не вижу перед собой прежнего Ираклия, который уважал и чтил женщин. Но ничего. Я тебя прощаю.
Я начинаю смеяться ей в лицо. Такой наглости можно только позавидовать.
– Прощаешь? Я у тебя прощения не просил.
– Однажды захочешь попросить, но меня уже не будет рядом. Поэтому заранее прощаю тебя за все. И за твое второе желание, и за все грязные слова, которые ты сказал и еще успеешь сказать мне.
Она проходит мимо меня к двери, но я снова хватаю ее за руку и удерживаю.
– Ты заслуживаешь этих слов. И все, что с тобой случилось, ты тоже заслужила.
Говорю и вмиг жалею о сказанном. Вижу, как ее лицо мгновенно меняется. Мои слова явно попали в самую больную точку. И теперь передо мной снова та девушка из прошлого: сильная внешне и невероятно хрупкая внутри.
Несколько секунд она молчит, собираясь с силами. Затем тихо произносит:
– И за эти слова я тоже тебя прощаю, – и, развернувшись, гордо уходит прочь.
На этот раз не собираюсь идти за ней. Вместо этого подхожу к столу, хватаю бутылку коньяка и наливаю себе полный стакан. Беру его в руки и делаю два жадных глотка. Огонь растекается по горлу, но не греет. Прохожу к окну и выглядываю в него.
Через несколько минут вижу, как Косова выбегает на улицу, жадно вдыхая воздух. Затем вынимает из сумки пачку сигарет. Достает одну, зажигает и жадно затягивается.
Через пару минут закуривает еще одну.
Я не отвожу от нее взгляда до тех пор, пока она не садится в такси и не исчезает из виду. А после отхожу от окна, поворачиваюсь к настенному зеркалу и долго смотрю на собственное отражение.
Глава 11
Я помнил о трех желаниях, но напрочь забыл о клятве, которую когда-то взял с Косовой. И уж точно не думал, что она сама способна ее помнить.
И для безразличного человека слишком ярко в моей памяти всплывают детали того дня, когда она произнесла эту клятву.
На календаре было двадцать восьмое февраля – день рождения Косовой и моей мамы. Первая ненавидела этот день и всегда сбегала от всех подальше, уезжая к бабушке в деревню. И все из-за ее горе-матери, которая однажды, после ухода отца, сказала дочери слова, которые ни один нормальный, здоровый человек не адресовал бы своему ребенку:
С тех пор Косова перестала отмечать свой праздник. Она искренне верила, что, если бы не родилась, родители были бы счастливы вместе.
Я никогда не разделял этого убеждения, но уважал ее выбор. Три года подряд я делал вид, что двадцать восьмое февраля – просто день рождения моей матери. Я не дарил Косовой подарков, не произносил никаких поздравлений. Лишь ближе к ночи всегда отправлял короткое сообщение:
– Я счастлив, что ты родилась.
На которое никогда не получал ответа.
Но ее восемнадцатилетие я не мог проигнорировать. Как-то стерва обмолвилась, что если бы ее день рождения был летом, то, возможно, она ненавидела бы его чуть меньше. Поэтому я решил подарить ей немного лета посреди холодной зимы.
За полгода до этой даты я начал договариваться с Тамарой и Алексеем о том, чтобы они отпустили Косову со мной на две недели к океану. К моему удивлению, убедить строгого Алексея оказалось гораздо проще, чем добродушную Тамару.
Еще в начале наших отношений она взяла с меня клятву, что я буду оберегать ее внучку и не испорчу. Что означало – никакого секса до свадьбы. Я вырос в традиционной грузинской семье, где девственность девушки считалась чем-то священным. В семье Косовой за моральные устои отвечала именно Тамара – причем соблюдала она эти правила строже любых грузинских матерей. Я понимал ее тревогу и сам не собирался переступать эту черту с шестнадцатилетней девочкой.
Да, я был по уши влюблен. Да, хотел ее. Но я не был идиотом – в нашем окружении подобное сочли бы позором. И последствия легли бы исключительно на девушку, а не на меня. И хотя я считал это прошлым веком и презирал эти двойные стандарты – ведь мне таких требований общество не предъявляло, клятву Тамаре я дал.
Да и сама Косова была тогда слишком сдержанной и явно еще не готовой к такому шагу.
Но время шло. Стерва превращалась из худенького подростка в девушку с формами, от которой начал сходить с ума не только я. Жениться мы пока не собирались. Искать кого-то на стороне я даже не думал. Поэтому с каждой новой встречей держать себя в руках было все сложнее. И да простит меня Тамара: клятву-то я дал и держал свое слово, но сомневаюсь, что она погладила бы меня по головке, если бы узнала, чем мы занимались с ее внучкой наедине.
Я нашел способы доставлять нам наслаждение, и Косовой чертовски это нравилось. Постепенно она становилась все более открытой и раскованной рядом со мной, хотя по-прежнему оставалась слишком скромной и застенчивой, чтобы прямо говорить о своих желаниях. Но я и без слов прекрасно понимал, чего она хочет.