Цзэн Пу – Цветы в море (страница 10)
– Я помню, – молвил Хэ Тайчжэнь, – что при императоре Даогуане некто Лян Чжанцзюй по примеру бесед о стихах [61] написал книгу «Сборник бесед о восьмичленных сочинениях», в которой чрезвычайно подробно рассматривал истоки этого жанра и различные течения внутри него, а Цянь Мэйси [62] в подражание «Жемчужинам танской прозы» составил сборник лучших восьмичленных сочинений в ста томах, назвав его «Толкования классиков». К сожалению, перечисленные книги так и не были изданы. Однако взгляды их авторов полностью совпадают с точкой зрения Цао Ибяо!
– Все говорят, будто начало восьмичленным сочинениям положил Ван Аньши, – вставил Цянь Дуаньминь. – В действительности же эта честь принадлежит Хань Юю [63]. Если вы сомневаетесь, прочтите еще раз его сочинение «Разрушение основ»…
Но не успел он договорить до конца, как в комнату быстрыми шагами вошел Лу Жэньсян.
– Вы, я вижу, заболели настоящей манией исследований! – вскричал он. – Даже восьмичленные сочинения, которые годятся только для ученой карьеры, пытаетесь ввести в литературу! Поди, уже успели забыть, что сегодня мы у Чу Айлинь отмечаем приезд Цзинь Вэньцина.
– Ой! – воскликнул Цянь Дуаньминь. – Это встреча с Цао Ибяо навела нас на разговор о восьмичленных сочинениях. Если б не ты, мы бы наверняка забыли!
На лице Цзинь Вэньцина появилось удивленное выражение.
– Друг мой, Дуаньминь, ведь ты и Тайчжэнь раньше никогда не ходили к гетерам. Давно ли вы стали следовать общей моде?
– Раньше я тоже смотрел на гетер с презрением, – промолвил Цао Ибяо. – А потом узнал, что Чу Айлинь не проститутка, которая является по первому зову. Она неплохо поет оперные арии и сочиняет стихи, совсем как героиня из «Записок у моста Баньцяо» [64]. К тому же в ее доме полным-полно древних картин, сосудов, тушечниц – настоящий антиквар в юбке. Не удивительно, что Дуаньминю и Тайчжэню захотелось на нее поглядеть.
– Этот вечер мы устраиваем вчетвером, желая отметить твой приезд, – добавил Хэ Тайчжэнь. – Больше никого не приглашаем.
– Уж не та ли это Чу Айлинь, которая сбежала от Гун Сяоци? – спросил Цзинь Вэньцин. – Ты, кажется, еще в Шанхае мне о ней говорил… Она живет в переулке Трех хижин?
Лу Жэньсян кивнул.
– Тогда я обязательно пойду! – воскликнул Цзинь. – Сейчас вы пообедаете у меня и отправитесь туда. Мне же придется подождать, пока разойдутся гости.
С этими словами он приказал слуге накрыть отдельный стол в кабинете и, предоставив приятелям есть все, что им заблагорассудится, отправился занимать гостей. Вскоре четверо друзей пообедали и пустились в путь.
Солнце уже спускалось за горы, когда Цзинь Вэньцину наконец удалось проводить родственников и знакомых. Он сел в маленький паланкин и направился в переулок Трех хижин.
Сойдя с паланкина, он увидел ворота, на которых была наклеена красная полоска с большими иероглифами: «Квартира господина Вана из Ханчжоу». Дом отнюдь не походил на жилище ученого, поэтому Цзинь в нерешительности остановился, но оказалось, что его уже ждет слуга с фонарем. Узнав имя Цзинь Вэньцина, он ввел его в ворота. Они шли по извилистой, выложенной камнем дорожке, едва видной в вечернем сумраке. По бокам маячили клумбы, окруженные причудливыми камнями. На них росли кусты, травы, цветы. Цзинь понял, что попал в сад. Вскоре дорожка кончилась, и перед ним выросло одноэтажное здание из трех комнат с двумя флигелями. В окнах ярко горели лампы и свечи, из дома доносились оживленные голоса.
Следуя за слугой, Цзинь Вэньцин подошел к дверям средней комнаты. Внутри раздался возглас, извещающий о приходе гостя, дверная занавеска откинулась, и навстречу Цзиню, вся светясь улыбкой, вышла молодая женщина лет двадцати в простом, но красивом наряде. Это была Чу Айлинь. Цзинь Вэньцин взглянул на нее и остолбенел: лицо показалось ему знакомым, – а Чу Айлинь тем временем нежно пропела:
– Прошу вас пройти в комнату, господин Цзинь!
Звук ее голоса еще больше смутил Цзинь Вэньцина. «Где я видел эту женщину?» – мучительно думал он, перешагивая порог. В комнате было необыкновенно чисто, мебель отличалась исключительным изяществом. В глубине виднелся богато убранный кан [65], над которым висело изображение феи Дун Шуанчэн [66], принадлежавшее кисти безвестного художника, но поистине замечательное. У стен красовались стулья и столики, вырезанные из корней дерева, причудливо сплетавшихся между собой. Посредине стоял стол со столешницей из красного дерева, в которую была вделана плита из юньнаньского мрамора. На нем было разложено множество альбомов с картинами, изделий из бронзы и яшмы. Цянь Дуаньминь, Хэ Тайчжэнь, Цао Ибяо и Лу Жэньсян, сбившись в кружок, с интересом рассматривали и перебирали эти редкости.
– Вэньцин, иди сюда, погляди, – промолвил Хэ Тайчжэнь. – Неплохие вещицы! Видишь, кубок и чаша времен династии Шан!..[67] А как великолепно сохранились надписи на треножнике!
– Смотрите, это жертвенный сосуд и треножник периода династии Хань, – воскликнул Цянь Дуаньминь. – Как они искусно и тонко сделаны!
– А мне нравятся отпечатки с каменных стел эпох У, Цзинь, Сун и Лян! [68] – проговорил Цао Ибяо. – О них ни в одной книге не упоминается.
Цзинь Вэньцин бросил взгляд на предметы.
– Как видим, тонкость хозяйского взора осчастливила и наши глаза! – произнес он.
Усевшись в большое кресло, стоявшее возле окна, перед гладко отполированным письменным столом, Цзинь Вэньцин машинально взял в руки тушечницу, на которой были изображены крошечные фениксы, порхающие среди листвы. Но глаза его были по-прежнему устремлены на Чу Айлинь.
– Ну как, наша хозяйка не хуже, чем твоя знакомая из Яньтая? – с улыбкой спросил его Лу Жэньсян.
Чу Айлинь обворожительно усмехнулась.
– Ах, господин Лу, что вы говорите! Ставить меня рядом с Синьянь так же нелепо, как сравнивать куриный помет с синевой неба. Не правда ли, господин Цзинь?
Цзинь Вэньцин покраснел до корней волос, сердце его екнуло.
– Вас зовут Фу Чжэньчжу? Да? Как вы попали в Сучжоу и почему носите имя Чу Айлинь?
– У вас отличная память, господин Цзинь. Ведь уже полгода прошло после нашей встречи, – промолвила женщина, – и я вас с трудом узнала. Ну как, Синьянь счастлива? Не зря она страдала!..
– Она приезжала как-то в Пекин, – смутился Цзинь Вэньцин, – но я тогда был очень занят, не видел ее. Потом она вернулась домой и с тех пор не подавала о себе вестей.
– Разве вы не взяли ее к себе после того, как выдержали экзамен? – удивленно спросила Чу Айлинь.
Цзинь Вэньцин побледнел.
– Давайте не будем вспоминать прошлого. Вы еще не рассказали мне, почему переменили имя и фамилию. Говорят, вы сбежали от Гун Сяоци? Я вижу, все редкости, которые здесь расставлены, из его дома!
Чу Айлинь печально опустилась возле Цзинь Вэньцина.
– Другому бы я не призналась, но вам скажу откровенно: я действительно ушла от Гун Сяоци. И все же люди напрасно меня обижают, говоря, будто я убежала с вещами. На самом деле Гун Сяоци просто обеднел и был вынужден скрепя сердце отпустить меня. А эти вещи он подарил мне на память. Подумайте, господин Цзинь, если бы я действительно украла эти редкости, разве я решилась бы выставлять их напоказ?!
– Но почему Гун Сяоци вдруг сразу до такой степени обеднел? – спросил Цзинь Вэньцин.
– Все из-за своего странного характера. Люди видели, что он живет на широкую ногу, сорит деньгами, вот и решили, что он богат. А на самом деле Гун Сяоци просто непутевый сын, промотавший все, что у него было. Из-за каких-то научных вопросов рассорился со своим отцом и перестал бывать у него. Есть у него старший брат, но он не поддерживает с ним связи; о жене и сыне тоже не заботится, хотя из дому не берет ни гроша. Целые дни он либо путается с проститутками, либо учится у варваров монгольскому и тангутскому языкам да устраивает с ними скачки. Деньгами его ссужал старый друг. После смерти друга ему снова повезло: встретился с английским посланником Томасом Вейдом, стал его советником и еще несколько лет сорил деньгами. Но недавно, не знаю из-за чего, разругался с ним. Вот денег у него и не стало, начал распродавать книги, картины, антикварные вещи – тем и жил. Он даже придумал себе прозвище: Пол-отношения. Дескать, ни одного из пяти отношений [69] он не соблюдает, а так как я ему наложница, а не жена, можно считать, что он выполняет только пол-отношения. Кто знал, что он и этой половины не сможет соблюсти!
Глаза у Чу Айлинь покраснели.
– Раз он всем пренебрег и переметнулся к Вейду, значит, он сделал это из-за денег, – сказал Цзинь Вэньцин. – Но почему он с ним поссорился?
– Одни считают его изменником, другие – революционером, но Гун Сяоци уверял, что все эти люди неправы и что он подал мысль сжечь Юаньминъюань только для того, чтобы отомстить за своего отца.
– А кто обидел его отца? – удивился Цзинь Вэньцин.
Чу Айлинь придвинула стул поближе и, наклонившись к уху Цзиня, зашептала:
– Я расскажу вам то, что он сам говорил, и вы сразу поймете. Однажды – это было за месяц до моего ухода – сидел он дома в четырех стенах, без единой монеты. Характер у него совсем испортился: то колотит рукой по постели, то ругает все на свете. Но я к этому привыкла, думаю: пусть себе буянит. Вдруг к вечеру ускользнул он в свой кабинет и притих: даже дыхания не слышно. Я встревожилась, подошла на цыпочках к двери, слышу какой-то странный стук и бормотанье. Потом снова стук и снова бормотанье. Думаю: в чем дело? Не стерпела, вбежала в комнату, гляжу, а он серьезный сидит за письменным столом. Перед ним раскрытая тетрадь с черными клетками, вся испещренная иероглифами. Рядом с тетрадью – табличка предков [70], которую он вытащил из шкафа. В одной руке – кисть с красной тушью, в другой – линейка. Он уже замахнулся линейкой на табличку, но увидел, что я вошла, обернулся и спрашивает: