Цви Найсберг – О российской истории болезни чистых рук (страница 5)
Да и в пламени можно сказать в единый миг сходу осуществленного светлого добра и справедливости для них вовсе нет, как нет ничего того действительно сколь еще неотъемлемо до чего только весьма въедливо темного.
И попросту вообще до чего еще попросту принципиально отсутствует в них всякое настоящее и доподлинно существенное понимание всего того, а чего это именно раз и навсегда затем оседает в навеки истлевших костях того прошлого, что было ныне кем-либо до чего чисто же насильно попросту вот разом изжито.
16
Чисто так внешняя красивость необычайно яркого внешнего эффекта разом осуществленных благих перемен неизменно затмевает в их глазах всю подвальную черноту слащавых помыслов тех уж самых зачинателей переворотов, что в отличие от теоретиков дышат воздухом кровавой смуты, а не вдыхают полной грудью аромат блекло светлых надежд.
И им-то, как правило, есть собственно дело разве что до одного того без конца и края более чем беспрестанного разрушения всех главных основ минувшего, а потому в их головах и единой мысли нисколько не прошмыгнет о некоем чрезвычайно могучем избавлении всего человечества от отчаянно сковывающих его зловещих пут окаянного рабства.
Причем буквально всякая людская согбенность само собой явно проистекает от всех тех до чего долгими веками снедающих общество ужасных же язв.
Ну а если безукоризненно и достоверно заговорить о некоем вполне реальном преображении мира вещей в некую полноценно наилучшую сторону, то уж тогда разве что та чудовищно ощеренная пасть зла, наконец-таки откровенно выведенного на чистую воду, и может сколь четко свидетельствовать об его безупречно праведном укрощении силами добра и света.
В то самое время как очерченные ореолом новой судьбы восторженные лица свидетельствуют как раз о чем-либо вовсе непременно обратном, а именно о мелком и гнусном устремлении отдельных демагогических личностей буквально полностью разом оседлать политические и моральные иллюзии донельзя так экзальтированной братии бравых утопистов.
И наиболее тут главное оно именно в том, что очень даже многое из того, что попросту никак не по душе многим современным либералам является ничем иным, как уж до чего только вовсе беспроглядным пережитком седой старины.
И почти все это само собой чисто со временем, именно что сколь вполне бесследно полностью вот всецело исчезнет, причем возможно, что и не безо всякого ведь косвенного, либо на редкость откровенно прямого насилия, а все-таки насилия принципиально естественного, нисколько идеологически необоснованного.
17
Да и вера в единого Бога как бы его при этом не называли, куда значительно ведь явно же лучше слепой языческой веры в чудо, а также и явных чисто так языческих поисков выгоды через простое соблюдение, каких-либо восторженных обрядов.
Свет истинной веры освещает человеку путь, а полунаука о которой писал Достоевский в его «Бесах» сколь уж явственно награждает его скипетром власти над всей вселенной, которого он никак пока попросту и недостоин.
И вот они те самые слова Федора Достоевского.
«Никогда еще не было народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа свое собственное понятие о зле и добре и свое собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать. Никогда разум не в силах был определить зло и добро, или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич ччеловечества, хужее мора, голода и войны, не известный до нынешнего столетия. Полунаука – это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым все преклонилось с любовью и суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему. Все это ваши собственные слова, Ставрогин, кроме только слов о полунауке; эти мои, потому что я сам только полунаука, а стало быть, особенно ненавижу ее. В ваших же мыслях и даже в самых словах я не изменил ничего, ни единого слова».
18
Автор тоже никак ничего не меняет во всех приводимых им подчас довольно-то пространных цитатах, хотя иногда бывает более чем легкодоступно; цитируемое настолько уж исказить одним хитроумным, весьма урезанным цитированием, да и острословно и тенденциозно его, до чего размашисто и едко затем совсем беззастенчиво комментируя, что то и уму нисколько непостижимо.
И все, что для чего-либо подобного и надо было бы, собственно, сколь незамедлительно разом же сотворить, так это на редкость безоговорочно чуть ли не зубами вырвать нужный кусок из его достаточно как есть необычайно пространного контекста.
Ленин именно подобным образом всегда и поступал – вот чего пишет об этой его манере Марк Алданов в его книге «Самоубийство».
«Старик отстал заграницей от русской жизни, и ударился чуть ли не в анархизм, в бланкизм, в бакунизм, во "вспышкопускательство". Приводили цитаты из Маркса.
Он отвечал другими цитатами. Сам, как и прежде, по собственному его выражению, "советовался с Марксом", т. е. его перечитывал. Неподходящих цитат старался не замечать, брал подходящие, – можно было найти любые. Маркс явно советовал устроить вооруженное восстание и вообще с ним во всем соглашался. Но и независимо от этого Ленин всем своим существом чувствовал, что другого такого случая не будет».
19
А случай тот ему явно представился исключительно потому, что слишком много восторженных духом людей жило в той самой ныне уж полностью прежней дореволюционной России.
И это именно они лет еще за 70 до той первой революции на всю ивановскую до чего еще топорно и несусветно разом и несли всяческую бестолково разнузданную крамолу о некоей другой более светлой и веселой жизни в земном, а не том совершенно же напрасно наобещанном попами небесном раю.
И вот, пусть чисто во имя того и воцарится на всей этой земле честь и справедливость, что сколь этак неотъемлемо и являются самой естественной частью того считай до чего искрометно разом же победившего все старое зло и вправду донельзя как есть весьма ведь отчаянно свободолюбивого либерализма.
При Николае Первом никто не говорил обо всем этом довольно-то открыто (вслух), и об этом явно старались совсем не писать даже и в личной переписке наиболее близким друзьям, но зато суровым шепотком промеж собой все это непременно тогда доводилось до самого пристального внимания.
Времена те были нисколько пока явно не сталинские, и максимум могли на хорошую должность кое-кого попросту уж никак не назначить, раз тот человек, мол, по слухам и доносам не слишком благонадежен по всем тем своим до чего тщательно им на людях скрываемым политическим убеждениям.
20
А тот как есть, можно сказать, еще первоначальный первоисточник всего этого дремотного ворчания находился где-то очень этак, даже сколь еще далече, а именно совсем как есть за пределами российской империи!
И была им как раз уж та до чего только культурная и просвещенная ФРАНЦИЯ.
И вот ведь чего на сей счет пишет писатель Марк Алданов в его книге «Заговор»:
«Я преувеличиваю, конечно, но что-то есть дикое и страшное в некоторых из этих портретов. Может быть, ваши художники обличают высшее общество? У нас перед революцией все обличали двор: писатели обличали, художники обличали, музыканты обличали… Вестрис и тот танцевал не иначе как с обличением и с патриотической скорбью».
21
А российская интеллигенция повела себя в точности также и только лишь разве что именно с ТОЙ одной исключительно же существенной и крайне вот совсем безапелляционной поправкой.
И все это потому, что достаточно многим из ее благочинных представителей до чего сладострастно и строго непонятно зачем вдруг понадобилось, куда явно поглубже «вонзить острие всего своего на редкость дикого неприятия» всем тем нисколько неправым и безотрадным существованием тех еще чисто стародавних реалий полностью-то никак незатейливо житейского простонародного быта.
А именно как раз того самого тихого И КРАЙНЕ НЕПРИМЕТНОГО течения совершенно так разноликой людской массы от детства к старости без каких-либо перемен, в самом-то стиле всего того до чего вполне и впрямь как есть еще более чем на редкость общего течения жизни.
Да и вообще довольно многие тогдашние интеллектуалы к тому же и без того всегда жили в атмосфере сытой и умиротворенной праздности непременно свойственной буквально всякому рассудку, что духовно и чувственно в то самое свободное от земных забот время как есть, угорело сходу так и уносится в необозримо отдаленные дали.
И истово главным уделом мыслительного процесса всей левой дореволюционной интеллигенции некогда стало весьма уж донельзя планомерное разрушение в их глазах совсем невероятно обветшалой старославянской культуры, ради создания чисто внешне более цивилизованного облика у ныне существующего общества, а этот путь неизменно вел к одному бездумно яростному раздроблению «чучела прежнего социального зла».
Однако на его месте тут же как из-под земли до чего неизбежно разом и вздыбится нечто безродное и бесформенное более всего собою напоминающее того еще невероятно древнего идола на капище.