Цитианка – В самую холодную ночь в году (страница 2)
Пальцы зябнут, сердце стучит чаще, чем надо. Глупо. Всё это глупо. Но я продолжаю идти рядом с ней, и её шаги звучат почти в такт моим. Четыре часа до Нового года. Иногда так мало надо, чтобы что-то пошло не так – или, наоборот, встало на место.
– Значит, Александр, да? – говорит она вдруг, даже не оборачиваясь. Просто чтобы не дать тишине затянуть нас. – А ты всегда гуляешь по ночам, в самый мороз, в последний день года?
– Люблю холод, – отвечаю коротко, стараясь не выдать дрожь в голосе. Потому что холод я не люблю. Я его переношу. Терплю. И себя ненавижу за то, что не могу быть как все: радоваться праздникам, встречать салюты, пить шампанское под звон бокалов…
Она хмыкает.
– Ну тогда тебе повезло. Сегодня, кажется, самая холодная ночь в году.
Я смотрю на неё – в её взгляде мелькает усмешка, но где-то глубже, в тени зрачков, будто проскальзывает эхо боли. Мгновение – и она прячет его за новой шуткой, лёгкой, почти небрежной:
– А знаешь, что? Раз уж мы идём вместе и у нас ещё куча времени, можешь рассказать, почему одинокий мужчина с таким «неподступным видом» бродит по городу, когда все давно греются по домам. Вдруг окажется, что ты бродячий Дед Мороз, который ищет, кому бы подарки принести.
Я чувствую, как внутри сводит грудную клетку – странная, неприятно тёплая смесь вины и чего-то другого. Чего-то… забытого. Пытаюсь выдавить усмешку.
– Не уверен, что у меня найдутся подарки.
– Тогда хоть история найдётся?
Она говорит это с лёгким нажимом – но в этом напоре слышится усталая мягкость. Как будто ей не столько интересен ответ, сколько сам звук чужого голоса рядом.
Я молчу. Челюсти сжимаются.
Она ещё секунду идёт рядом в тишине, будто надеется, что я всё же заговорю. Крадётся взглядом – не в лицо, а вбок, осторожно, почти невидимо.
Но я не говорю.
Она тоже замолкает.
Сдаётся. Не настаивает.
Мы идём в тишине ещё минуту. Лёгкие у меня саднит холодом, но я стараюсь дышать ровно, сохранять фасад спокойствия. В голове мелькает воспоминание: точно такой же вечер, столько же снега, только тогда я был не один. Резкая боль в висках, я прогоняю её, сжимаю ручки пакетов до хруста. Впервые за долгое время чья-то жизнь столкнулась с моей. И теперь мы, два замёрзших человека, шагаем по обледенелому тротуару, делая вид, что всё нормально.
Мы проходим ещё несколько шагов, и тут она останавливается, указывая на высокое здание впереди, чьи окна блестят россыпью огней.
– Видишь этот дом? Мне на самый верх. – поясняет Алина, и в голосе звучит смешанная гордость и усталость.
Я тихо вздыхаю – кажется, что этот подъём на самый верх будет ещё тем испытанием, особенно с этими пакетами. Но уже поздно отступать.
Мы оба молчим, прежде чем снова двинуться дальше. До Нового года остаётся чуть больше четырёх часов, и я чувствую, что каждый шаг на снегу отдаётся во мне чем-то больше, чем просто шагом. Будто это начало пути, о котором я не просил и к которому не готов. Но разве когда-то мы вообще бываем готовы?
Снег продолжает валить, город дышит неоновыми вспышками, а я ловлю себя на том, что мне уже не так холодно, как было в начале пути. Возможно, дело в том, что рядом идёт кто-то, кто еще умеет улыбаться.
Глава 2
Лифт звенит на последнем этаже, и двери медленно разъезжаются, выпуская нас в тёмный коридор с редкими лампочками. Внутри – тишина, которую нарушает разве что наше тяжёлое дыхание после холодной прогулки и скрип пакетов в руках. Я чувствую, как внутри всё ещё пульсирует остаточный адреналин – будто мы не просто шли по заснеженным улицам, а удирали от чего-то неведомого.
Алина достаёт ключи, подходит к одной из дверей справа. Лёгким движением запястья поворачивает замок, толкает дверь – и в ту же секунду в лицо ударяет тёплый поток воздуха, пахнущий чем-то ласковым… Корицей? Ванилью? Я не могу понять точно. Но этот запах – дом. Уют.
Я перешагиваю через порог и ощущаю, как пол под ногами чуть пружинит под слоем мягкого ковра. Квартира раскрывается перед нами: коридор, переходящий в кухню-гостиную с панорамными окнами во всю стену. За стеклом искрится ночной город – весь в огнях и гирляндах, в низких тёмных силуэтах крыш, словно вырезанных из бумаги.
– Добро пожаловать в моё царство, – произносит Алина с ироничной улыбкой, быстро стаскивает с себя куртку. Под ней – бордовое платье, мягко облегающее фигуру. Видимо, она надела его заранее, готовясь к своему «уединённому празднику».
На щеках – лёгкий румянец от мороза, и я вдруг ловлю себя на мысли, что она выглядит… красиво. Не вызывающе, не вычурно – просто живо. В отличие от меня.
Рядом с вешалкой замечаю движение – в полный рост висит зеркало. Свет из коридора падает под странным углом, и я встречаюсь взглядом с собственным отражением.
Чужой. Почти незнакомый.
Я всегда избегаю таких моментов – когда приходится смотреть на себя со стороны. Как будто зеркало раскрывает не только внешность, но и то, от чего я давно отворачиваюсь.
Но сейчас я смотрю.
Высокий, широкоплечий – силуэт, который создаёт ощущение силы. Не грубой, а сдержанной, контролируемой. Пальто с мокрыми разводами от снега подчёркивает внушительность фигуры, но за этим скрывается усталость – глухая, накопленная годами.
Глубокие, тёмные глаза – тяжёлые, пристальные. Они не просто смотрят, а будто проникают насквозь. В них отражается тень чего-то невыносимо далёкого, почти забытого. Лёгкая щетина на лице придаёт жёсткости, но не делает грубым. Чёткие скулы, сильная линия подбородка, чуть сжатые губы – выражение не напряжённое, но непроницаемое. Как у человека, привыкшего держать дистанцию. Даже с самим собой.
Волосы – густые, тёмные, слегка растрёпанные. Не от беспорядка, а потому, что я давно не вижу смысла в идеальной аккуратности. Это – мой вечный компромисс между дисциплиной и внутренним хаосом.
Я провожу пальцами по воротнику пальто, стряхиваю снег, и едва заметно нахмуриваюсь. В отражении – не просто бывший спецназовец. Не просто мужчина. Здесь – тот, кто слишком многое потерял. Тот, кто слишком долго жил в мире, где эмоции – это слабость. И до сих пор живёт.
– Нашёл, кто тебе будет улыбаться по утрам? – бросает Алина, и её голос выдёргивает меня из мыслей.
Я перевожу взгляд на неё. Она смотрит с лёгкой насмешкой, но без колкости. Просто подмечает.
– Не уверен, что этот парень умеет улыбаться, – отвечаю тихо, отвожу взгляд от зеркала.
Я уже собираюсь поставить пакеты на пол и уйти, как вдруг слышу негромкое «мяу» у самых ног. Кот – серый, с белым пятном на груди и лапках, с чуть насупленной мордочкой – выныривает из-под стола, смешно покачивая хвостом. Он тут же начинает крутиться вокруг нас – то ли выпрашивает еду, то ли выражает своё пушистое «привет».
– Познакомься, это Кефир, – говорит она с улыбкой. – Имя получил весьма символично: когда он появился у меня, в первый же день умудрился опрокинуть целую коробку кефира. Я тогда буквально на пару минут отвернулась – а он, вуаля, утопил весь пол на кухне в белой кисломолочной реке. Да, Кефир? – добавляет она, наклоняется к нему, и тот в ответ снова тихонько мяукает.
Я кладу пакеты на пол и присаживаюсь на корточки и осторожно тяну кулак к морде кота, позволяя ему обнюхать руку. Пальцы ещё покалывает от мороза, но присутствие этого пушистого создания вызывает во мне странное тепло. Почти забытое чувство, словно кто-то нежный касается моей души. Смешно, ведь это просто кот. Но я поднимаю взгляд на Алину и замечаю, что она тоже улыбается.
Я встаю, прижимая к груди влажные ладони. Алина плавно выпрямляется рядом, всё ещё держит в руках ключи. Тишина висит на несколько мгновений, и я чувствую, как сердце чуть заметно стучит в груди, словно напоминая, что я жив, а не просто холодный автомат, пришедший сюда по ошибке.
Она отводит взгляд, глядя куда-то в сторону, словно пытается решить – сказать или промолчать. Я почти угадываю её мысль – короткая смена дыхания, чуть нервный вздох.
– Слушай… – она спотыкается о собственное слово, поправляет выбившуюся прядь волос. – Уже поздно, холодина страшная… да и Новый год… – Алина жмёт ключи в ладони, будто боясь сделать ненужное предложение. – Может… не знаю… останешься? Хотя бы пока не отпразднуем эту… ночь?
Слова прорываются через неловкую смешинку, а потом быстро стихает её голос. Она смотрит на меня, и в глазах читаю знакомое: страх, что я откажусь, и одновременно почти вызов: «Ну же, рискни».
Я напрягаюсь. В груди всё сжимается, словно тиски стягивают плотно.
Тишина тянется секунду, другую. Я слышу, как Кефир, обнюхав пакеты, шуршит целлофаном, и это какой-то странный, но живой звук – в отличие от моего застывшего сознания.
– Я просто… – произношу, чувствуя, как в горле перехватывает. – Я не хочу доставлять неудобства.
– Ох, прекрати, – перебивает она, заметно облегчённо выдыхая, как будто рада, что мы заговорили, а не повисли в гробовом молчании. – Не будь пафосным рыцарем. Мы уже вместе протопали с этими пакетами весь квартал, пережили снежную бурю и уговорили мою машину не сгореть к чертям. Так что, полагаю, позволить тебе остаться на вечер – это логично, разве нет?