Трумен Капоте – Луговая арфа (страница 8)

— Ой, простите! — воскликнула Долли, хотя во всей этой суматохе никто так и не услышал ее.

Наконец, куча мала внизу расцепилась, и те, кто в ней был, отскочили в стороны с двойственными чувствами по отношению друг к другу. Преподобный Бастер выглядел несколько приплюснутым, но после осмотра никаких серьезных осложнений у него не обнаружилось, и только миссис Бастер, на чьей голове со скудной растительностью вскочила шишка, могла на что-то пожаловаться. Она решительно пошла на Долли.

— Ты напала на меня, Долли Тальбо, не отрицай! Все свидетели! Все видели, как ты преднамеренно попала мне по голове! Джуниус! Арестуй ее!

Но шерифа в данный момент волновало другое — он, сжав кулаки, пошатываясь, направился к судье Кулу, который был занят тем, что поправлял фиалку в петлице.

— Если бы не ваш возраст, я бы вам по голове и настучал бы, — сказал шериф.

— А я не так уж и стар, Джуниус. Я лишь достаточно стар, чтобы не выяснять отношения при дамах, — усмехнулся Кул. Судья был мужчиной весьма крепкого телосложения, с широкими плечами и крепкими и большими кулаками — в свои семьдесят лет он выглядел на пятьдесят. Сжав кулаки, он принял вызов: — Но вообще-то я готов, если готов ты, Джуниус.

В этот момент судья выглядел весьма достойным соперником в предстоящем поединке. Даже шериф заметил это, и его самоуверенность как рукой сняло, его пыл подутих, и он, сплюнув, заявил, мол, Бог с тобой, старик, по крайней мере его, шерифа, никто не будет обвинять в драках с пожилыми.

— Но никто тебя не обвинит и в том, что ты осмелился на это, — насмешливо сказал Кул и уж совсем добил шерифа: — Так что ты, Джуниус, заправься и проваливай-ка домой отсюда.

Джуниус тогда обратился к нам:

— Зачем вам лишние проблемы, подумайте о себе — слезайте и пойдемте со мной.

Мы даже не шевельнулись, и лишь с лица Долли от слабого ветерка слетела вуаль и медленно спикировала на землю — как символ нашего окончательного ответа.

— Ничего, шериф! У них был шанс! — угрожающе зашипела миссис Бастер, у которой шишка на голове выросла до невообразимых размеров.

Наконец они покинули нас, гордо, чинно, как на свадебной процессии, и вскоре вошли на луг, освещенный солнечным светом, и волны индейской травы вскоре поглотили их, и компания во главе с шерифом исчезла из вида. Но судья Кул остался, он улыбнулся нам и слегка склонил голову в шуточном поклоне:

— Я помню, что кто-то предлагал леденец на палочке?

Наверное, он изначально был сложен из частей нашего дерева, уж очень сильно он гармонировал с ним — его нос смахивал на большой деревянный сучок, его ноги были так же крепки и внушительны, как корни нашего дерева, а его брови были густы, как кора нашего дерева. На самых верхних ветвях дерева расцвели язычки серебристого мха, что по цвету напоминали его поседевшую, с пробором посередине, голову, а яловичные листья соседнего сикаморового дерева, что своими отдельными ветвями вторглось на территорию нашего дерева, были одного цвета с его щеками.

Несмотря на свои глаза — хитроватые и по-кошачьи настороженные, он выглядел застенчивым и простоватым человеком. Обычно судья Кул не любил выставлять себя напоказ, и в городке нашлось немало типов, что, пользуясь его скромностью, как бы выпячивали себя перед ним, ставя себя выше его. Но никто из этих людей в отличие от судьи не смог бы похвастаться, например, дипломом Гарварда или двумя путешествиями в Европу. Его скромность даже как будто бы выводила из себя некоторых, они говорили, что скромность Кула — это всего лишь видимость, игра: ну с чего бы ему каждое утро перед завтраком вычитывать по странице из Греческого учебника или почему это он постоянно носит какие-то цветочки в петлице своего костюма? Какого черта он поехал на поиски жены в Кентукки, когда в нашем городке и своих невест хватало?!

Я не помню жену судьи, она умерла до того, как я был способен постичь взаимоотношения мира взрослых, все, что было мне известно о ней, пришло из вторичных источников, а гласили они о том, что городок так никогда и не свыкся с ней, по-видимому, из-за нее самой — женщины штата Кентукки и так непросты в общении, те еще дамочки, а Ирен Кул, урожденная Тодд, родом из городка Боулинг Грин (следует упомянуть, что одна из ее родственниц была когда-то замужем за Абрахамом Линкольном), и вовсе игнорировала жителей нашего городка, считая их отсталыми, пошлыми людишками и давая им знать об этом своим отношением к ним: ни одна из местных дам не удостоилась чести быть принятой ею и лишь портниха мисс Палмер была допущена в дом судьи Кула, она потом при всяком удобном случае утверждала, что ей удалось трансформировать дом судьи в нечто, более подобающее по стилю и вкусу, украсив его восточными коврами и антикварной мебелью.

Ирен Кул ездила в церковь на своем «Пирс-Эрроу» с поднятыми стеклами, а в самой церкви всегда сидела с густо надушенным платочком у самого носа, и все шипели — для Ирен Кул недостаточен и запах присутствия Господа Бога нашего.

Более того, она не позволяла даже врачам посещать ее в ее доме: у нее было небольшое смещение позвонков, из-за чего ей приходилось спать на кровати с подстеленными внизу досками — даже пошловатая шутка ходила по городку, что у судьи Кула, наверное, вся спина в занозах. Но как бы то ни было, судья Кул стал отцом двух сыновей: Тодда и Чарльза, и оба были рождены в штате Кентукки по выбору их матери, желавшей, чтобы дети считались уроженцами этого штата.

Надо сказать, что отношения между Ирен Кул и ее мужем складывались не так просто, особенно преуспела в сложности их отношений Ирен, и частенько она весьма нелестно отзывалась о своем муже, раздражаясь безмерно при одном лишь упоминании имени ее мужа, но и по прошествии времени даже самые суровые критики не могут не признать: судья Кул любил свою жену беззаветно. За два года до ее смерти, когда она была совсем больна и еще более раздражительна, судья Кул вышел в отставку в должности окружного судьи и поехал с ней в заграничный вояж в те места, что они когда-то посетили, еще будучи новобрачными, в места их медового месяца. Она так и не вернулась, ее похоронили в Швейцарии.

Не так давно Кэрри Уэллс, школьная учительница из нашего городка, совершила групповой тур в Европу. Единственная нить, что связывает наш городок с Европейским континентом, — это могилы. Могилы тех парней, что ушли в армию и не вернулись обратно, и могила Ирен Кул. И Кэрри, вооруженная фотокамерой, решила обойти все захоронения ее уже неживых земляков, но она, потратив уйму времени, так и не нашла могилу Ирен Кул на том заветном высокогорном кладбище в Швейцарии, словно теперь уже сам дух Ирен Кул так до сих пор и не согласился принять в гости посетителя из нашего городка.

Для судьи Кула по его возвращении уже как бы и не осталось никаких приемлемых вариантов — политики типа Мэйселфа Толсопа и его клики дорвались до власти — уж они-то никогда не потерпели бы судью Кула на его прежнем месте, заседающего в зале суда. Было грустно видеть судью Кула, еще прекрасно выглядящего мужчину, в костюме с шелковой лентой, вшитой в рукав, и индейской розой в петлице пиджака, уже безработного, шествующего в банк или на почту.

Его дети, благопристойные господа с чопорно поджатыми губами, похожие на близнецов — оба бледные, как аптечный алтей, с водянистыми глазами и круто покатыми плечами, работали в банке. Чарльз Кул-младший, что потерял большую часть волос уже в колледже, стал вице-президентом банка, а самый младший Кул работал старшим кассиром. Ни в чем они не были похожи на своего отца, и разве что единственной чертой, сближавшей отца и сыновей, был тот факт, что они, дети, тоже были женаты на женщинах из Кентукки. Невестки, не мешкая, заняли дом судьи, поделили его на отдельные квартиры с отдельными входами — по новым правилам старый судья должен был жить попеременно то у старшего сына, то у младшего — неудивительно, что ему вдруг захотелось прогуляться в лес.

— Спасибо вам, мисс Долли, — сказал он и, утерев рот тыльной стороной руки, добавил: — Этот леденец самый вкусный, что я пробовал, после того как закончилось мое детство.

— Этот леденец, увы, был всем, чем мы смогли отблагодарить вас за вашу храбрость. — Голос Долли слегка дрожал от эмоционального, чисто женского возбуждения, казавшегося, по крайней мере для меня, неуместным в данной ситуации. И даже Кэтрин заметила перемену — она с укором взглянула на Долли.

— Не хотите ли отведать кусочек торта? — спросила Кэтрин, решительно вмешиваясь.

— Нет, спасибо, мэм. С меня достаточно. — Судья отстегнул от жилетки золотые часы на цепочке и повесил их на ветвь над головой, часы повисли, как рождественское елочное украшение, и их тикание разносилось по всему пространству нашего дерева, как отчетливое, но тонкое, едва слышное, приглушенное сердцебиение светлячка в траве. — Когда вы слышите, как идет время, день становится длиннее, а я бы предпочел день подлиннее, — с этими словами судья отодвинул назад кучу из убитых белок, устраиваясь поудобнее. — Прямо в голову! Хорошо стреляешь, сынок, — подивился судья, более внимательно поглядев на белок.

Конечно, я не стал приписывать себе чужие достижения и сказал, что это дело рук Райли.